На позиции девушка
Провожала бойца,
Темной ночью простилася
На ступеньках крыльца.

Я сдал на пятерку последний экзамен,
Хотелось плясать, на качелях качаться,
Моторку окинув шальными глазами,
С любимой по Яузе лихо промчаться.

В сундуке, под нарядной своею обновой,
он пилотку нашел, мой сынишка бедовый,
Ту пилотку, в которой лет восемь назад
я домой возвратился – бывалый солдат.

Кто входил в Будапешт в дни январских боев,
Не забудут глаза матерей,
Буду – груду камней и провалы мостов,
Пешт – без окон, без крыш, без дверей.

Весенние дни рождения,
Сиренью вскипающий сад.
Ровесникам освобождения
Сегодня уже пятьдесят.

Дышит болью войны неохватная даль –
Не собрать всех цветов мне с кровавых полей...
Вам с рожденья твердили, что люди – как сталь,
И что «гвозди бы делать из этих людей».

Его фамилии никто не знал:
Он только что из окруженья вышел.
И сразу – в бой. Я мельком прочитал
Его татуировку: «Надя – Гриша».

Упаду, изможденный,
На винтовку щекой.
Ах, как сладок законный,
Разрешенный покой!

Я баба одинокая,
Как тополь на юру.
Не ахаю, не охаю,
А час придёт – помру.

В гнёздах покинутых рылись вороны,
И гибель носилась вокруг.
В избе, где вручили листок похоронный,
Рыданье послышалось вдруг!

Нет, память, ты не позабыла –
Такое в жизни нашей было.
Ничуть не покривлю строкой:
Коровы жрали чернобылы*...

Просверлен майскими жуками,
Весенний вечер так пахуч!
Сижу на горке с мужиками,
Слежу за ходом низких туч.

Не смерть страшна. Тоска – страшнее…
И, взяв из пирамиды ППШа,
уйдёшь в глухой конец траншеи
и, стиснув зубы, не спеша,

Скрипели старые телеги,
По втулки погружаясь в грязь.
По хлябям, вдавливая слеги,
Беда над Родиной неслась.

Я убит девятого, в апреле,
В час рассветный, накануне дня,
Не успев и вскрикнуть еле-еле,
Руки разбросав по зеленя.