Бабке Наталке не снятся счастливые сны,
Бабка Наталка доныне ждёт мужа с войны.
Смейтесь, кому эту женщину вовсе не жалко, –
Светлую, добрую, верную бабку Наталку.

Я гощу у родного отца.
Вспоминаем прошедшее наше,
И течёт разговор без конца,
И прошедшее ближе и краше.

На востоке стрелы золотые
Солнце посылает в небеса.
Горы – как колчаны расписные,
И все громче птичьи голоса.

Когда Шумшу разглядываешь близко,
То сразу замечаешь с корабля –
Увенчана гранитным обелиском
Ветрами опаленная земля.

Не лётчиком и не сапёром –
Он был полковым почтарём.
Профессия – та, о которой
Мы песен теперь не поём.

Склонилася туча над речкою синей,
Донецкая в небо уперлась дорога.
«Куда поспешаешь, расхристанный сын мой?
Зайди к старику, посидим у порога.

Скворцы прилетели.
И буйно цвели
Деревья черёмухи в пенности белой.
И травы пробились из горькой земли,
Свил аист гнездо на стволе обгорелом.

На подшипниках осипших инвалид пылил по рынку:
Чем слышнее лязг медалей, тем страшнее тишина…
У него купил я клёши да кепчонку-шестиклинку
Из облезшего до ниток беспородного сукна.

Есть в памяти рубцы и шрамы,
Незаживающие раны.
Не любит тишину взрывник:
Он к взрывам на войне привык.

Черноморцы спят в палате,
За окошком ливень замер.
Тишина. Сестра в халате
Ходит тихими шагами.

Разные из репродуктора звучали в детстве слова,
Но ничего не запомнилось торжественней и священнее:
«Внимание! Говорит Москва!
Передаём важное правительственное сообщение!»

Как, память сердца, ты упряма!
И возвращаются бои,
И шепчут исступленно: «Мама…» –
В санбатах сверстники мои.

Год 52-й
играет на трубе.
Пот над головой
в сиротской синеве.

Просторная, как русская душа,
Печь русская – мой заповедник детства,
Где я внимала сказкам, не дыша…
Печь русская – от всех напастей средство!

Полчища движутся, Киев оставлен,
Воин без флага, бездомная голь…
К каждому русскому Сталин приставлен,
В каждом французе – Де Голль*.