Ни тропки, известной одним партизанам.
Ни парты в десятом – вчерашней, своей.
Ни солнца – без солнышка тоже нельзя нам!
Ни имени, матерью данного ей.

Милая, милая
Тётя Наташа,
Мужа, как руку,
Война отняла.

Чуваш, мой друг, письмишко написал,
чтоб знали дорогие сердцу люди:
«Ваш сын Мирза живой… и скоро будет…»
Да только адрес мой не указал.

Слушай, ветер! Ты мчишься отсюда в Россию,
ты к родимой земле прикоснешься облетом.
Передай там, что мы уже скоро осилим
вон того, чьи из зарева бьют минометы.

Я помню войны измождённые лица,
Крест-накрест бумагу на окнах слепых.
Суровой зимою замёрзшие птицы
Комочками падали с крон ледяных.

Я, с боем прошагавший всю войну
И видевший селений русских пепел,
Взглянул вдруг на девичью седину,
Сжал автомат и девушке ответил

Сидит старушка, головой качает,
Вся в прошлое своё погружена.
Ничто вокруг её не огорчает,
Не радует – сторонняя она.

Моя ли,
Чужая ли в этом вина –
Мне трудно почувствовать слово
«Война».

На фронте не убили никого!
Война резка –
в словах не нужно резкости:
Все миллионы...

Вроде повезло ей, тетке Даше –
получила сразу два письма.
Радости-то сколько, если даже
и не больно грамотна сама!

В меня не ударила пуля:
меж нами – время стеной,
и те, кто в боях не согнулись,
и те, что домой не вернулись,
посечённые войной.

Из глубины расейской,
Из отдалённых сфер
Возник тот, с виду сельский –
Три «Славы»! – кавалер.

Ранним утром, видит бог,
Из своей парадной
Вышел в школу Филиппок,
Филиппок блокадный.

В полыхающем кратере
Всенародной войны
Были, кроткие матери,
Вы сильны и грозны.

На площади на Маяковской
Гремят барабаны и медь.
С охотою не стариковской
В толпу затесался глядеть.