Ни выстрелов, ни криков, ни разрывов…
По небу тихо облако плывет,
Да на березе около обрыва
Малиновка мечтательно поет.

Бабку звали Героиней,
Потому что дед – герой:
На штыки фашиста принял
В сорок первом под Москвой.

Распласталась пехота средь чёрных аллей,
Плачут пеплом сожжённые вязы…
Никогда не забыть мне смоленских полей,
Мёртвых окон разрушенной Вязьмы*.

Отец войдёт…
С порога – снежный ком.
Отец войдёт…
С плеча – котомки в дом.

Ломая вражеские доты,
Не дав опомниться врагу,
Мы вышли к Сожу всею ротой –
В дубовый лес на берегу.

Бой не кончился, лишь передышка,
Поредел атакующий ряд,
Мглу колеблют далекие вспышки,
И знакомые звезды горят.

Ребята знали перед штурмом:
Атака – это не парад.
Страшней всего: «Ты-трус! Ты – шкурник!»
И выхватит ТТ комбат.

Зимний день. Повисло небо низко
Над промёрзлой дремлющей землёй.
Я стою один у обелиска
Молча, с непокрытой головой.

Как будто вновь – в проём оконный
Прогорклый дым далёких дней.
Послевоенные вагоны –
Начало памяти моей.

Рвались фашисты к Волге, к Сталинграду,
повсюду сея ужасы войны.
И гнали на восток коровье стадо
колхозные подростки. Пацаны!..

Все, кто на войне служил в пехоте,
Знают: в ней, не как в других войсках, –
Рядовой боец несет в походе
Всё хозяйство на своих плечах.

Война начинается с быта.
В траншее на миг тишина.
Сто грамм, недопитых убитым,
Добавит живым старшина.

Песчаник и хвоя. Конюшня и вышка.
Звезды пролетевшей погасшая вспышка.
Наряды не дремлют, не спит начзаставы.
Он слушает ночь, молодой и усталый.

Глухое протяжное пенье,
Сизифов бессмысленный труд.
На грузных платформах каменья
Живые скелеты везут.

В разрыве хрупкого кустарника
Слова прощальные смолкают,
И слёзы синие, хрустальные
В глазах у женщины сверкают.