Гремит медноголосие «Славянки»…
В сознании фронтовика встают
Российские вокзалы, полустанки –
Пронзительный военный неуют.

Ехал я из Берлина
По дороге прямой,
На попутных машинах
Ехал с фронта домой.

На закорки взгромоздил слепенькую младшую:
Речку травянистую сестре не одолеть.
Где добыть съестное – то забота наша.
Обед болящей старшей быть должен на столе.

Соседи! Каждый зависть вызывает.
Один двенадцать соток рожью засевает.
Другой нарежет ложек и продаст –
И тоже сыт.

Поехали, батя, за пивом,
возьмём и бутыль, и бидон.
В горпарке открылся красивый
над самой рекой павильон.

Ночи в августе!.. Звезды слетали на землю порой.
Над рекою бессонною наша столица дремала.
Называл я тебя утешающей душу сестрой,
Ты в ответ меня братом, лицо приподняв, называла.

И отдохнуть пора бы нам, однако,
Но ни к чему об этом разговор:
В десятый раз в смертельную атаку
Нас поднимает раненый майор.

Минуты стекают с пера
И грани столетий стирают,
Границы на карте стирают,
Как будто и вправду – пора!

Тихо плещет волна,
Ярко светит луна,
Мы вдоль берега моря идем
И поем, и поем

Стол повернули к свету. Я лежал
Вниз головой, как мясо на весах,
Душа моя на нитке колотилась,
И видел я себя со стороны:

Мы не спали четыре ночи,
Пыль съедала нас до нутра,
Ночь казалась нам дня короче,
Мы не видели серебра

Грохот пушек полдня не тревожит,
Только мы тот грохот не забыли:
Пусть стоит сегодня день погожий
Над землей, дающей изобилье.

Тётю Веру называют тронутой,
Не рискуя ахнуться впросак, –
Так она идёт, аршинно-строгая,
С оловянным маревом в глазах...

Все, что мне велят, отлично делаю.
Тут ни страх, ни совесть ни при чем.
Родину, декабрьскую, белую,
Подпираю раненым плечом.

На дне окопного оврага
Добыл я гильзу из стены
А в ней – истлевшая бумага,
Письмо, пришедшее с войны.