Здесь всё валил военный ветер
В пучину дыма и огня,
И только гипсовые дети
С фонтана смотрят на тебя.

Что помню, то помню… В начале марта
Там, где на стенке висела карта
Европы в красных флажках побед,
В чёрной тарелке на кухне нашей
С утра зарыдали траурно марши…

От последней антенны осени
до незримой дрожи весны
ледяные снега и проседи
в волосах. И седые сны.

Война − жесточайшая проба.
Но женщина любит − до гроба!..
Сопрела солдатская роба…
А женщина любит − до гроба!..

Я сеял хлеб… Я набивал патроны
В холодный диск. И, не бряцая зря,
Бил по врагу с высотки укрепленной,
Вгоняя в жар железо «дегтяря».

Сосновые срубы – бревенчатый терем –
Срубил перед свадьбой счастливый жених.
И тройкой весёлой года полетели,
Лишь детки, как метки, отметили их.

Из палат госпитальных – не в хаты,
В зимний бор – дом для многих полков.
Полк нашли. Ну а чем виноваты,
Что без ложек мы и котелков?

Ах, что и говорить, ах, что и понимать –
ничто не и́дет вспять, ничто не провернётся –
как чёрная вода стоит на дне колодца,
и за руку тебя так нежно держит мать.

После ручки с пером впервые
Здесь винтовку держит рука.
Вам, друзья мои тыловые,
Поручаю стихи пока.

Я жил в задымлённом бараке,
В туманном мире детских грёз.
Сквозь песни пьяные во мраке
Стонал далёкий паровоз.

Я, в крепости Брестской бывая не раз,
О Вере Хорецкой слышал рассказ.
Когда приближалась лихая пора,
Она заявила: «Я – медсестра!

Теперь весь мир пошел враскачку,
Шатаясь, как хмельной…
Сошлись приятели на дачку,
Чтоб выпить по одной.

Есть такая песенка в Унгарии,
Пели в дни войны ее одну.
(С грустью провожают очи карие
капитана-венгра на войну.)

Картофельное поле.
Съедобное гнильё.
Победа будет после.
Три года до неё.

Взорвался фейерверк над школой
Июньской ночью выпускной,
А прадед вздрогнул, вспомнил «Фойер!»*,
И душу обожгло войной.