Январский день морозен, светел,
И площадь радостью полна,
Призывом к будущим столетьям
Гремят, как гром, колокола.

Как нет дорог без подорожника,
Как не бывает счастья много,
В окопах не было безбожников –
Все про себя молили Бога!

Тот горький день нам о беде поведал,
Боль обожгла мальчишечьи сердца,
Когда у Кольки расстреляли деда,
А у Валька повесили отца.

Я жив.
Но смутное чувство вины
сидит во мне, как свинец:
мой отец вернулся с войны,
а братья его – нет.

Тишина. Предутреннею ранью
Небо с посветлевшею звездой.
Ночь плывёт над Нижней Елюзанью*,
Над притихшей тёмной Кададой**.

Опять за полночь. И опять не спится.
Опять лежать и слушать до утра –
И шелест перевернутой страницы,
И тихое шептание пера

Там, далеко, где судьба нас ещё не спросила,
Кто мы и что мы, за розовым краем её,
Спит земляника, черника, нечистая сила,
Спит несмышлёное счастье твоё и моё…

Я, с боем прошагавший всю войну
И видевший селений русских пепел,
Взглянул вдруг на девичью седину,
Сжал автомат и девушке ответил

Был я запевалой в нашей роте.
И в походе – только отчий край
Я припомню – на высокой ноте
Вдруг звучит команда: «Запевай!..»

Победы давнее дыханье
Ещё колеблет алый стяг,
Не позабыто вдов рыданье,
И ветераны держат шаг.

День войны или День Победы?..
Помню утро июньского дня.
Незнакомые хищные беды
Разом рухнули на меня.

Случайный снаряд,
Полевой лазарет, –
И признан негодным.
Хирурги упрямы...

Броня от солнца горяча,
И пыль похода на одежде.
Стянуть комбинезон с плеча –
И в тень, в траву, но только прежде

Есть у моих товарищей-танкистов,
Не верящих в святую мощь брони,
Беззвучная молитва атеистов:
«Помилуй, пронеси и сохрани».

В лихие, горькие минуты
Всплывают в памяти моей
Ночная печь, ведро с мазутом
И стайка белых голубей...