Не скажешь: идёт налегке
К себе за реку она, право, –
С бидончиком в левой руке,
С котомкою хлебною – в правой.

Жил-был когда-то здесь поэт.
Ты знаешь, друг мой, как поэта звали?
Здесь, под сосной, я сплю, встаю чем свет,
Ноги моей на травах виден след

Чёрный крест на груди итальянца,
Ни резьбы, ни узора, ни глянца, –
Небогатым семейством хранимый
И единственным сыном носимый…

Я не умру – нет смерти мне,
пока не полюблю.
Я губы красные во сне,
как бабочек, ловлю.

Этих слёз не вытрешь насухо,
Эту боль не соскрести.
И выходят бабы к насыпи,
Руки горькие скрестив.

Моё поколенье
Отцов не запомнило в лица.
Какие? Наверно, красивые были они?
Нам выпала доля...

На отчем крылечке –
Крыльце золотом –
Закутала плечики
Тёплым платком.

В шубейке, обгорелой и короткой,
Не пропуская никого, подряд,
Старуха раздавала по щепотке
Оставшийся от деда самосад.

Красны, скучны, нервозны крыши,
Нелёгок, мрачен звукоряд.
Ну хоть убей, а мне б не слышать,
Как на немецком говорят.

Поклонимся солдатским матерям, –
Прислушайтесь, как долгими ночами
Они как бы с живыми говорят
С погибшими своими сыновьями.

Затихает огонь
В небольшом костерке.
В алых бликах
Тихи и светлы наши лица...

Как хорошо без сапог! Когда-то
Бегал я по саду босиком…
Словно кораблик, плывет палата
С лампочкой синей под потолком.

Я вышел.
Открылся разбитый перрон.
Здесь только что
буря металась

За спиною – черта горизонта.
Предо мною – два метра земли.
Не порогом – линией фронта
Эти метры легли.

Когда на Алдырык карабкается солнце
И запылают ало скалы изнутри,
На ветке тальника зорянка встрепенется,
Издревле ставшая предвестницей зари.