Тайна старых фотографий,
Памяти пайковый хлеб…
Беззащитность биографий
Перед волею судеб.

Прибило роту минометным ливнем.
Зарылась рота в землю с головой.
Еловый корень – мамонтовым бивнем
Лежал в траве, упав передо мной.

Едва заметные в полях,
Могилы-холмики порою
Напоминают о друзьях.
Забытых, может быть, тобою.

Сквозь гарь пороховую,
Сквозь тени обелисков,
Как звезды, светят письма,
Идущие ко мне.

Это я был на бронеплощадке –
Долговязый, робкий, молодой?..
Немцы клали в шахматном порядке
Мины – неминуемой бедой.

Здравствуйте, мама и Танечка-плакса!
Мурлыка Федот – паникер и обжора –
Опять перепачкался черной ваксой
И выдрал кусок маскировочной шторы.

Стоянка партизанская в лесу.
Отряд безвестен. Вечер безответен.
Слетел листок и медлит на весу –
Его на миг поддерживает ветер.

За чем-то очередь толкалась,
Бурлила, как весной река,
Одна молодка всё старалась
Оттуда выжить старика...

Апостол Пётр, открывай ворота –
Вон ангелы полковника несут.
Стоят по стойке «смирно» его роты
В раю, где так же яблони цветут...

Белый апрель:
белая замять распоротых пуховиков и подушек
по дорогам;
белая кипень вишневых садов в палисадниках

С дороги глянешь пристально –
Теряются вдали
Не крыши – треугольники,
Как те, что не дошли.

Мне восемнадцать было под москвой…
Сухих ветвей обугленные плети
Болтались на ветру. И всё на свете,
Казалось, брошено вниз головой.

Не пришлось мне свидеться с дедом,
фотокарточка ни при чём.
Он ушёл в сорок пятом,
победном...

Обелиски ли, нежные розы ль, огонь ли, окопы ль
окружат тебя здесь по краям крепостного кольца –
смуглолицый мой, синеглазый мой Севастополь,
я узнаю тебя, как сын узнает отца.

Невысок мой отец, да и друг его тоже.
Сединой и судьбой друг на друга похожи.
Сыновья – мы повыше, светлее лицом.
Но каким бы высоким и светлым я ни был...