Сижу – и на запад глаза,
И слушаю пушек раскаты.
Дрожит на крыльце стрекоза,
Дрожит, содрогается хата.

И ночью огонь, и днем –
то рявкнет вдали, то ухнет,
поблизости кверху дном
суглинок взлетит – и рухнет.

Спи, сердце. Я тихо стою.
Что делается со мною?
Я слез по убитым не лью,
Не вылечить мертвых слезою.

За улицей Рощинской города нет –
Медведевский лес распластал свои крылья.
Под сенью берёз молодой бересклет
Слегка припорошен дорожною пылью.

Война, как буря, пронеслась,
И небо снова в синеве.
Но пороха следы у глаз –
Он опалил ресницы мне.

Нет, не до седин, не до славы
Я век свой хотел бы продлить,
Мне б только до той вон канавы
Полмига, полшага прожить;

Окопы, окопы…
В окопах вода.
Конечно, беда.
Говорим: «Не беда!»

Поднять бы павших в сорок первом,
Наивных, честных и прямых.
Они б продажным нашим стервам
Не дали прав дурачить их.

Волна в волну, как пуля в пулю…
И распластавшись на косе,
солдаты вспаренные курят,
от солнца бронзовые все.

В болотце, хлорофиллом опыленном,
Ожившем после шалых батарей,
Поймай кувшинку и пригубь влюбленно –
Всю в капельках пролившихся дождей.

…Последнюю неделюшку
стели, жена, постелюшку.
А потом постелюшкой
станет мне шинелюшка.

Нахлёстом пулевые трассы
не били больше шар земной.
Казалось не таким опасным
всё, что осталось за спиной.

Нет, не просто меня убить.
Извещенье придет – не верьте.
Чтобы Родине вечно жить,
Я не кланяюсь подлой смерти.

Начиналось с медных труб.
А потом –
В огонь и в воду.
Навзничь.

Как тягостно, как медленно идут
Последние минуты ожиданья…
Друзья его на летном поле ждут,
А он не возвращается с заданья.