Мы шли сюда гремящей бурей,
Чтоб выжечь и перемолоть
Всё, что вдолбил треклятый фюрер
В его готическую плоть.

А в какой стороне мой родимый дом –
И не помню.
А в какой земле отец мой спит –
И не знаю.

Наверно, в яркий, громкий День Победы
Среди гвардейцев, в блеске их наград,
Он скромно выглядел,
Товарищ мой по делу...

Есть такие Мекензиевы горы –
Окольцовывают мой город.
Через них к Севастополю едешь.
И проедешь порой, не заметишь.

Под Прохоровкой жарким летним днём
Горели танки, солнце скрыла копоть,
Всё заливая болью и огнём,
Военный бог творил свою работу.

Лёнька Огнев, как аристократ,
По деревне с тросточкой гуляет.
До медпункта сходит и назад,
Будто бы стыдится, что хромает.

Пополам на железном колене войны
Сорок первый был год переломан...
Всюду станции серых шинелей полны
И зеленый дают эшелонам.

Так гармошка играла и пела,
И корявая бабка враспев
Молодого солдата жалела,
Что загинул, пожить не успев.

Еще светло. Еще не спится.
Еще видны вершины гор.
Белеют домики в станице,
Вечерний слышен разговор.

Я написал свое письмо
Еще весной зеленой
И до сих пор не отдаю
В бригаде почтальону.

Живём и забываем о войне,
а он, вещун, кружит под небесами
и гукает в кровавой полутьме,
крадётся страх осенними лесами;

Затихает огонь
В небольшом костерке.
В алых бликах
Тихи и светлы наши лица...

Говорил он когда-то дивчине,
Углядев её в светлом окне:
– Ты красивой была при лучине,
А при солнце прекрасней вдвойне.

Она была сурова и пряма.
Война её перемолола душу.
Она была радисткой в штабе фронта
И видела лишь кровь и смерть вокруг.

Ни валко и ни шатко,
И всюду налегке.
Держись, держись, солдатка,
С цигаркою в руке.