Дело моё было табак.
Не знаю, кто продал меня.
Скрутили руки и били так,
что лопалась кожа ремня.

Чередою пружинящих строчек,
Языками древесной молвы
Рвутся в мир из берёзовых почек
Треугольнички первой листвы.

Был фронтовик сутул и сед,
И очень неречистый:
– Порой своих бомбили все –
И наши, и фашисты.

Пыль еще клубилась над Берлином,
Под лучами яркими дробясь…
А солдат, усевшись на руины,
Развернул кисет не торопясь.

Как чайка, которую ранил стрелок,
О солнце вздыхает, вся кровью залитая,
Так ты, моя Родина, горем убитая,
С надеждой глядишь на багряный восток.

– Что, старик,
Недоволен доставшейся долей?
Или просто болезненный вид?
– Да замучили, знаешь, фантомные боли –
Нет ноги, а болит и болит.

Рассвет над Волгою осенней,
И не понять – туман иль дым.
И вспоминается Есенин:
«…не буду больше молодым».

Я знать не знал в далеком том году,
Когда вокруг лежало все в руинах,
Что вскоре вновь я в этот край приду
И, с ним сроднившись, в жизни не покину.

В некотором царстве в тридевятом сорок пятом...
Здесь бомба упала – во всех домах вылетели стёкла
У хирурга смягчились и потеплели глаза
Какая она путаная эта Венеция – искать тут

Он был в разведке. Сквозь ненастье
Кровил на тропки алый лист…
Вернулся, а на месте части
Уже хозяйничал фашист.

Под Москвою синь и стынь.
Ветер стонет в рощах.
Вьюга белые холсты
В прорубях полощет.

Ты помнишь всё:
И как настырно к нему
Рвалась она, весенняя трава!
И то, как мать за полбуханки хлеба...

Вот пехота в землю врылась,
Пот со лба пехоты льет.
Окопалась, закрепилась
И опять глядит вперед.

Пол под ступнями мертвецки холоден.
Голый стою. И не греет стыд.
В белом тазу перезрелым желудем
Сердце мое лежит.

Как уголёк,
Держу в руке осколок,
Что вынут нынче
Из груди отца...