Ночную мглу прожектора косили,
Горело небо в росчерке свинца.
Не только у бойцов – у всей России
Край обороны лег через сердца.

Приснилось мне: идут в атаку
Три роты, впереди – комбат.
И странно: в сизом полумраке
Я вижу вновь своих ребят.

Ленинградская очередь!
Ты меня не гони,
Ты, блокадная очередь,
Душу мне сохрани…

Тут задохнуться б тишиною –
Так тяжек тёмный монумент…
Над покачнувшейся стеною
Взовьётся тлен опавших лет.

Небо. Синее небо. Голубые цветы.
Влезть на облачко мне бы
да взглянуть с высоты
на родную долину...

Четыре дня, четыре ночи
Метался раненый в жару.
Врачу сказал он: «Между прочим,
Я, доктор, кажется, умру!»

Я этот день подробно помню.
Я не знавал краснее дней.
Горели яркие попоны
На спинах праздничных коней.

Все почерневшие от дыма,
Над подворотнями видны
Эмблемы Осоавиахима.
Всё это было до войны.

Бессонные я вспоминаю ночки,
Где второпях написанные строчки,
Случайные ночлеги у шоссе,
Где часто под обстрелом, под бомбежкой,

В моих ушах, контуженных войной,
не гул, не звон, а чей-то позывной.
Но чей он и который это год –
я все забыл: и ключ, и гриф, и код.

Тёплый дождь – июльская услада.
Облако. Порыв. Голубизна.
В глубине запущенного сада
Песенка щемящая слышна.

Мне довелось в составе войска
Пройти румынские поля
И у советского посольства
Сменять охрану короля.

За пядью пядь, заснеженною далью,
Где взорваны пути на Ленинград,
Мы шли вперед и закрепляли сталью
Родную землю, взятую назад.

«Извещаем… за Отечество… с врагами…» –
В черной окаемке пять казенных строк.
Заходила ходуном божница, закачалось под ногами,
Надавил на темя горбатый потолок…

Внимай! Последние известья!
Весь мир об этом говорит:
В дыму берлинские предместья,
Гнездо фашистское горит!