Всех похоронят времена
На склоне лет, природой данных:
Тех, чьи известны имена,
И тех, кто ходит в безымянных.

Во встречном бою, в безнадежном бою
Полк ночью испил свою чашу до дна.
И некому пить… И я нынче не пью.
Кому же он спирту привез, старшина?

А я родился в сорок первом.
На первом месяце войны,
И мне под небом обгорелым
Уж не досталось тишины.

Рассказывала матушка, бывало,
Как покидали милые края,
Как при разлуке сердце горевало
И шелестели грустно тополя.

Говорила: «Ну что вы всё ходите
Мимо окон, проезжий чудак?»
А в простенке перечили ходики:
«Может – он? Может – твой? Может – так?»...

Я помню зиму сорок пятого –
Тревог, отчаянья, тоски.
Таскали бабы, как проклятые,
Пятипудовые мешки.

Когда последний ветеран войны
Сойдёт в окоп, откуда нет возврата,
Венок от самых близких и родных
Возложат правнуки к ногам солдата.

Природа спокойна была и богата,
И песня звучала прекрасной зари.
Там первую песню пропел я когда-то,
Березки просили меня: «Повтори…»

Что разъезды малы,
Кто говорит?
Воинским составам
Путь открыт!

То ли молнии, то ли салют –
Эти вспышки лучистые, бледные.
Май победный и выдохи медные,
Хлещет ливень, сверкает салют.

Дом с разбитой готической башней,
с развороченной взрывом стеной,
еще ночью гудящей – вчерашней, –
огнедышащий был и живой.

Почернела отцова медаль,
Превратившись в предмет старины,
С той поры, как навек отрыдал
Дикий ветер великой войны.

У нас был примус.
Бывало, только вспомнишь – он шумит.
Там
мама возится с кастрюлями

Здесь каждый дом стоит, как дот,
И тянутся во мгле
Зенитки с крыши в небосвод,
Как шпили на Кремле.

Всё от времени, кажется, в мире зависит.
Я в шестнадцать – на фронт, в артиллерию, в бой!..
…Собирают девчонки кленовые листья, –
А такие девчонки шагали со мной.