Малолюдно в нашей лодке:
Сотня вёсел – три гребца…
Не дожили одногодки
До победного конца.

Ранним утром, видит бог,
Из своей парадной
Вышел в школу Филиппок,
Филиппок блокадный.

Какое слово страшное – «война»!
Оно пришло оттуда, от границы.
И ты стоишь безмолвно у окна.
Лицо – как мел, опущены ресницы.

У войны своя повадка –
Переделывать людей.
И на лоб ложится складка,
Как печать суровых дней…

На краю воронки от разрыва бомбы
Утром я подснежник голубой сорвал.
Мне бы его бросить, позабыть о нем бы,
Но о чем-то близком он напоминал.

Я вижу залы – залы ожиданья.
И вечером, и предрассветной ранью –
Под вечно голубым плафонным небом.
Здесь время неподатливо, что камень.

Не на год, не на десять лет, – надолго
И с какой-то щемящей тоской
Я запомнил тяжелые надолбы
В сорок первом году под Москвой.

Чтобы мы о мире написали
Не словами, а судьбой страны,
Жизнь нам предоставила детали
Самой сокрушительной войны.

Некрасивая, добрая мамка,
Жизнь твоя, это верно, крута.
С неба хлещет бесплатная манка –
Ледяная сухая крупа.

Упал на холодную озимь
Подкошенный пулей солдат.
И неба осеннюю просинь
Окрасил багровый закат…

Когда вчера умолк последний бой
И стал холодным жаркий ствол винтовки,
И крик атак улегся над землей,
И гром артиллерийской подготовки

Я родился в городе Перми.
Я Перми не помню, чёрт возьми.
Железнодорожная больница.
Родовспомогательная часть.

Парк мой, парк, цветы, аллеи…
Как ты юн и как хорош!
В твой простор, как вечереет,
С песней входит молодежь.

Это память опять, от зари до зари,
Беспокойно листает страницы,
И мне снятся всю ночь на снегу снегири,
В белом инее красные птицы.

Я – друг негнущихся людей: в душе моей
И месть, и ярость с каждым днем горят сильней.
Я жив – и ты не одинок среди людей, –
Не проливай же горьких слез, мой друг, не гнись!