Я из холстины сшил кисет себе,
Из клена выжег трубку ночью. Знаю:
Они в моих скитаньях и судьбе
Большую роль наверняка сыграют.

Трёхвёрстка* с грифом. Она секретна.
На ней – армейские письмена.
Любая мелочь в пейзаже окрестном
на эту карту нанесена.

Пожелтевшие строчки,
А за ними встают
И тревожные ночи,
И тот первый салют...

В войну гремел наш край суровый
Своею славой до небес.
Немецкий дух, «порядок новый»
Не принял партизанский лес.

На тесном котласском базаре
Меха гоняет гармонист.
Душевно, в чувственном угаре,
Играет уличный артист.

Память, солдатская память –
Строгая доля мужчин…
К ней ничего не прибавить,
Кроме седин и морщин.

Сегодня снова День Победы,
Великий праздник всей страны,
И за столом – помянем деда,
Что был участником войны!

Давно запаханы траншеи…
Земля цветёт и хорошеет,
И жаждой будущих свершений
Полны мальчишеские сны.

Трава да глина, рыжие провалы,
Замусоренный жуткой гнилью ров.
Порывисто несется одичалый,
Зловещий ветер выжженных холмов.

Вдоль коридора – корзины и санки,
Плесени запах ползёт из угла,
Чёрная муха, как вражий десантник,
Вроде труслива, но очень нагла.

Нам, родившимся после войны,
Повидавшим, однако, немало,
Сорок пятого залпы слышны
В День Победы, девятого мая;

Война Чукотку обошла.
Солдаты Север заслонили.
Но похоронки в женщин били,
И стала мать как снег бела.

Что было там, под Киевом,
под Киевом,
под Киевом,
в июле сорок первого,
на выжженных полях?

А как мы фронту помогали?
Что тут ответить? Мы пахали.
А кто поменьше, те пололи
В сибирском ли, в узбекском поле.

Дрожит неверная рука,
Стакан удерживая еле.
Сквозь дым – дыханье ветерка
Седые волосы шеве́лит.