Село на ласку
Щедрым не было.
Но вскормлен всё же я селом,
Хоть солон был...

До войны я, по правде, не знал языков,
но война мне вдолбила сурово
сотню слов по-немецки,
по-японски пять слов

Останки его схоронили,
И вечный обрёл он покой
В Смолевичах, в братской могиле
(Вот только неясно, в какой).

Как по рельсам стучат поезда!
Сына в армию утром забрали...
И за спину закралась беда.
Столько месяцев скрытой печали.

Два дня орудийной пальбой
Шатает всю землю под нами.
Два дня и две ночи без сна.
Поверишь, нам вечности мало!

Четвёртый класс мы кончили в предгрозье,
Но мы о том не думали в тот год,
И детских санок лёгкие полозья
Неслись навстречу буре – без забот.

На броне по кустам и полянкам,
А потом, мысль о смерти гоня,
Ты бежишь за чадящим танком,
Но зато пред тобою броня.

Жарища жаждой глотки обожгла,
Скоробила рубахи солью пота.
По улицам притихшего села
Проходит запыленная пехота.

Как ни глубок он, след от танка,
А все-таки он след-времянка:
Его, как и любой окоп,
Забьют пшеница иль укроп.

Закончится война – не очень скоро,
Захватит и ещё одну весну…
В лесу колонн Казанского собора
Играем мы с ребятами в войну.

Разговор на привале короток.
Угасает солдатский костёр.
Тридцать звёздочек,
Тридцать пилоток
Загляделись в далёкий простор.

Не будет, наверное,
Школьных занятий,
Хоть дети явились из снежной дали:
Не взяли ребята
Ни книг,
Ни тетрадей –
С буханкою чёрного хлеба
Пришли.

В больнице умер инвалид,
и три солдатские медали
за то, что не был он убит,
теперь в ногах его лежали.

Никакой за нами нет вины.
Мы – давно солдаты неживые.
И сейчас выходим из войны,
Осенью, с дождями затяжными.

Сомкнулись ножницы огня
Как раз над нашими рядами.
Был день. Глазам не видно дня:
Перед глазами – мрак и пламя.