Вот я вижу: стоят на крутом берегу
И глядятся в реку высоченные ели.
Убежать бы мне в юность, а я не могу –
Замели все дороги слепые метели.

А если вдруг – опять, как прежде,
как много тысяч лет назад?..
Взорвётся ночь, рассвет забрезжит,
и грянет день. И снова те же...

Сумрачно в Трептов-парке,
Утренняя тишина…
В немецких венках неярких
Русские имена.

Зачаты мы новою, страшною правдой,
Когда, отступая, пехота ползла,
Обуглена, выбита схваткой неравной,
И первая жатва в полях полегла.

Сорок первый, станция Джурун
В тихом камышовом Казахстане.
Юрта. Монотонный шорох струн.
Простокваша твёрдая в стакане.

Никто не забыл в батальоне
Стремительный марш на Хобей…
Китаец застыл в поклоне
У нищенской фанзы своей.

На фронт, застрявший в обороне,
Шло подкрепленье с дальних мест.
Ты подошла к мотоколонне
И указала путь в объезд.

Мне отец оставил орден и тесак,
толстый свитер и старинный фотоснимок,
кровь армянскую и память, будто знак
на пустынных перекрёстках Крыма.

Она ждала и огонёк
С окна, ложась, не убирала,
Чтоб сын его увидеть мог,
Шагая с дальнего вокзала.

Я был мишенью в дни войны,
Мишенью с автоматом.
Тут объясненья не нужны –
Я был тогда солдатом.

Трудоднями зачтён трудофронт.
Не до платьев и юбок – до дрожи
Кандалакшская непогодь рвёт
Одежонку из чёртовой кожи.

Фронт прошёл здесь
в громе, в славе.
Из-под снега неспроста
Проступает слева, справа...

Два колеса – подобие тележных,
Фанерный кузов с крышей голубою,
И в кузове, стоящие на льду, –
Вместительные банки жестяные.

…И вдруг – все очертанья резче.
А в небе, в медленном вращенье,
Синели лучевые клещи,
С заклепкой-искрой на скрещенье.

Вспомним блокадные скорбные были,
Небо в разрывах, рябое,
Чехов, что Прагу свою сохранили,
Сдав её немцам без боя.