Оголодала мать…
И я в её утробе…
Кровя её скупы, надежды окромя…
Во скудости своей смешались крови обе
И ткали жизнь мою, неслышимо гремя…

Как юны были мы, как безмятежны!..
Наш братский круг – одна душа и плоть,
Всех нас мог накормить один ломоть,
И полдень – белорусский – всех нас нежил.

Земля горела, взрывы громыхали.
И не было на свете тишины.
А маки полыхали, полыхали,
Им нет, казалось, дела до войны.

Июнь рассыпает порошу
Ромашковых звезд на луга.
Я жизни тяжелую ношу
Пронес через пули врага.

Лес в осенних подпалинах.
Лист, несущийся прочь.
В травах, наземь поваленных,
Ветер свищет всю ночь.

Тихо льется ручей на камни.
Машет, машет твоя рука мне, –
Словно лебедя взлет прощальный.
Ты – как в непогодь день печальный.

Ещё дымились здесь руины,
Когда из лётного полка,
Очистив небо над Берлином,
Вернулись три фронтовика.

Станки стояли прямо на снегу,
К морозной стали руки примерзали,
И задыхалась вьюга на бегу,
И в белых вихрях затерялись дали.

Помнишь ли, Маруся,
К нам грачи прилетали,
На ободранных берёзах отдыхали,
Из калюжин снеговую воду пили...

Мы не слышали взрывов снарядов,
Нам о смерти здесь пули не пели,
Но война проходила рядом
Сквозь простреленные шинели.

Был бой.
И мы устали до потери
Всего, чем обладает человек.
Шутил полковник

И снова память, тешась и колдуя,
Мне прошлое показывает в рост.
Меня, как в сорок первом, – молодую,
Швыряя ночью на Дворцовый мост.

Хорошо, что в чертах сыновей
Сохраняются наши черты –
Те же складки меж темных бровей,
Те же склонности, те же мечты.

В душе её хранится вера,
Что сын вернётся в отчий дом.
Огню надежды есть ли мера?
К ней сын приходит в каждый сон.

Быть может, осталась минута.
Дрожат на плечах рюкзаки.
Стоят у дверей института
Военные грузовики.