Не знаю я, что будет на земле,
Когда вперед я кинусь росным лугом –
Нахмурится она в безлунной мгле
Иль задымится первый свет над Бугом.

Одинокие печки.
Ни крыши, ни стен, ни крылечек,
Ни даже деревьев в саду!
Лишь кафельных несколько печек

Весна всегда похожа на победу…
На солнце – жизнь, в оврагах – трупный снег.
И как-то убедительней «приеду»
Сегодня я пишу в своем письме.

Поклонился деревне
Победитель Берлина.
Небо, крыши, деревья
Приветствуют сына.

Мой батя умер в октябре,
Когда в Крыму тепло и сухо,
Когда по крыше глухо-глухо
Стучали груши на заре.

Хриплым криком капитан кого-то,
Задыхаясь, крыл в слепом бреду:
Может, поднимал в атаку роту
У стволов глазастых на виду.

Я сеял хлеб… Я набивал патроны
В холодный диск. И, не бряцая зря,
Бил по врагу с высотки укрепленной,
Вгоняя в жар железо «дегтяря».

Нам резерв из Ленинграда
Под началом старшины…
Воинство не для парада!
Ну кому они нужны

На родину прах солдата
Вывезти не смогли.
И память в светлую дату
Встала из-под земли.

По тропам лесным, по глыбам скалистым
Идем по фронту во все концы
Мы, военные журналисты,
Обыкновенные бойцы.

Из Нюрнберга, сжатого кольцом,
Мой друг привез свои святые снимки:
Он там работал в шапке-невидимке,
Хотя официальным был лицом.

Не отгорит война.
Не отболит –
Хотя бы выцвели её знамёна,
Хотя б её последний инвалид...

Зимою на танках, на бронемашинах
писали известкой: «Дойдём до Берлина!»
А регулировщицы у перекрестков
Стрелу на фанере чертили известкой

Лошадей уважаю
За то, что они воевали,
Что и их, как и нас,
На дорогах войны убивали.

У нас виски белей зимы,
У нас на шраме шрам.
Живые памятники мы –
Вы поклонитесь нам.