Мать понимает мир как дом,
Где скоро кончатся разлады,
Но страшен ей железный гром
Военных фильмов и парадов.

Тишина морозного предела
на исходе солнечного дня…
Понял вдруг – в душе не отболела
вся печаль, вошедшая в меня.

Русский солдат и немецкая девушка…
После шести разлучальных декад
Вновь обретённую бабушку дедушка
Нежно целует – и я за них рад…

Трое суток шли, и снова
Сеновал стал былью.
Пауки плетут основу
По застрехам пыльным.

Я шёл в разведку. Времени спокойней,
Казалось, не бывало на войне.
Хотелось отдохнуть на горном склоне,
Присев к прямой приземистой сосне.

Улицы зимней безумный разбег…
Где он, простор белизны неоглядной?
На тротуарах утоптанный снег
Так же, как на мостовых, – шоколадный.

Она была под стать вершине горной –
Такой же неприступною и гордой,
И взгляд её был холоден, как снег,
Когда она смотрела на мужчину:

Отрядный вожатый привёл пионерский отряд
туда, где солдаты по-братски в могиле лежат.
Ну что ж, посмотрите: тяжёл зеленеющий вал,
солдат не в обиде на этот последний привал.

Блестит булыжник лиловатый –
Идёт дорога в облака.
И водокачка, как граната,
Стоит у края городка.

Невесты вечные и вдовы
Не знали ласки и тепла,
Но были праведной основой
Послевоенного села.

Я помню смрад полуподвала
И пьяный гитлеровский сброд.
Там пара немок танцевала
Эпилептический фокстрот.

Ой, вы милые равнины,
С нивами, садами.
Васильки во ржи высокой,
Вербы над прудами.

Сегодня враг пять раз атаковал.
Хоть был отбит, но снова танки лезут!
Стук. Грохот. Точно лупят в сто кувалд
По листовому толстому железу.

Мне что-то и хотелось бы забыть,
Но я на это не имею права…
Сияло солнце, зеленели травы,
Взялась кукушка свой урок зубрить.

Я жил в землянке вместе с теми,
Кто был войною в землю вжат.
Мы не кончали академий,
И нас доучивал сержант.