Год послевоенный.
Год работы.
Из руин не выветрился дым.
А на танцах, скользкие от пота...

И отдохнуть пора бы нам, однако,
Но ни к чему об этом разговор:
В десятый раз в смертельную атаку
Нас поднимает раненый майор.

Номера, номера, номера,
Нет на мраморных плитах имён.
Где, когда ты
И как умирал,
Кто расскажет мне, дядя Семён?

Словно полит волшебной
Живою водой,
Встал из пепла и щебня
Город мой молодой.

Ох и славные ж девчата,
Настоящие друзья –
Наша Ната из санбата
И радистка Шаргия.

Им мать не напевала колыбельной,
Им не досталось сказок от дедов,
Их сон тревожил рокот скорострельный,
И танков лязг, и причитанья вдов.

Нас хоронила артиллерия.
Сначала нас она убила.
Но, не гнушаясь лицемерия,
Теперь клялась, что нас любила.

Смотрите на меня во все бинокли,
Расширьте изумленные глаза:
Я пережил осаду Севастополя,
Хоть не был в нем сто лет тому назад.

На фотографии отца
Тех, довоенных лет –
Уже дыхание свинца,
Уже победы свет.

Я из холстины сшил кисет себе,
Из клена выжег трубку ночью. Знаю:
Они в моих скитаньях и судьбе
Большую роль наверняка сыграют.

К ворогу проклятому
Ненависть и гнев.
За крутой расплатою
Мы идем в огне.

Дни склоняются и меркнут.
Лишь не меркнет боль живая,
Как солдата на поверку,
Юность громко вызывая.

Фотограф немой
Над портретом колдует.
Он ретушь кладёт,
Исправляя лицо...

За разруху войну не простила.
И того не простила себе,
Что неюная глупая сила
Наследила в предсмертной судьбе.

Бьёт током от таких полей –
Бородино* ли, Куликово**…
Они – листы календарей
И полководческое слово.