Ну почему нейтрально-белым
Пушится цвет у яблонь-пузырей?
Ну почему трава шажком несмелым
Затягивает раны пустырей?

Солома «в три наката»
легла поверх земли.
Прижались к ней солдаты,
шинели подстелив

Я помню твои развалины,
дымящиеся ещё.
От улиц – одни названия,
воронкам потерян счёт.

Трёхлинейной винтовки истлевший приклад,
Каска острым осколком пробита.
Вот и всё, с чем пришёл неизвестный солдат
На поверку ребят-следопытов.

Вы были на свете.
А мы вас играем.
Вы были живыми.
А мы умираем.

Ещё мальчишкой видеть мне пришлось,
как носят шрамы – ноющую злость.
То на погоду – сослепу, спросонок,
в ноге отца ворочался осколок…

А города людей – переживают.
Уже сошли мы безвозвратно в тень,
а всё ещё дома переживают.
Всё ищут нас локаторами стен.

Выйдет на крылечко дед Ерошка,
Развернёт малиновы меха –
И пойдёт в руках его гармошка
Сказочною птицей полыхать!..

Как та приливная волна,
исчезнув, опять прибывает,
вот так же во все времена
зловещее слово «война»...

Жёсткий кипрей на сизом кургане.
Жёлтое солнце пронзительно греет.
Чёрная птица ходит кругами.
Пыль над дорогою в воздухе реет.

Харьков слышит гул родных орудий.
Гул все громче. Звук разрыва сух.
Превратились в слух дома и люди,
и деревья превратились в слух.

Зимы заснеженные виды
Не восхищают, а гнетут,
Когда гляжу, как инвалиды
По скользкой наледи идут.

У каждого из нас была
Своя семья, своя забота,
Своя привычная работа
И мир привычного тепла.

Вся деревня, стар и млад,
В хате у Акима:
Из Берлина сын-солдат
Прибыл невредимый.

Враг разбит. И сразу после боя
Хлынули и в уши и в глаза
Шум прибоя, небо голубое,
Ветер, волосы откинувший назад.