Выбирал старшина по плечу гимнастёрку,
Чтобы не жала она, чтобы впору была.
«Не спеши, – говорил, – попримерь её толком,
Коли ладно сидит, то в порядке дела».

Будет – нет ли конец нашим бедам?
До чего ж ты, зима, холодна!
Собирается мама за сеном.
Ну куда же ты, мама, одна?

В который раз, построив танки ромбом,
фашисты шли на приступ – цепь за цепью.
Оглохшие от пушечного грома,
мы от огня укрылись в старой церкви.

Между боем и боем,
подсумок досыта набив,
кашевару манерку* отдай:
черпака не жалей, мол, –

Опалял мороз, как пламя, лица.
Шли мы, терли щеки на ходу…
Встретился я с ними у столицы
В сорок первом грозовом году.

Тётя Таня, помнишь вечер?
Вот такой же точно вечер.
Сердце трепетно стучало…
Головой ветла качала…

Четыре года – грохот канонады,
Металла лязг, сверлящий вой снарядов.
Четыре года все гудело, выло.
Вдруг тишина густая оглушила.

Им есть чем гордиться, солдатам Победы:
Они своим телом страну прикрывали.
Их подвиг бессмертный, народом воспетый,
Мы вместе с разливами песен впитали.

Рассказ моей мамы Жени Цвилинг,
когда-то узницы Печорского фашистского
лагеря смерти, потом фронтовички,
теперь – бруклинской пенсионерки

Вчера шёл дождь. И ночью перед этим
Болели раны старого солдата,
Как в первый раз давным-давно когда-то,
Тем грозным летом утром, на рассвете.

Когда раздался зов страны
И взрывов грозные раскаты,
Примчались враз в военкоматы
Ещё безусые ребята,
Совсем не знавшие войны.

«Скажите, как тут к Зимнему пройти мне?»
И первый встречный –
всех гостеприимней –
поговорит со мной не поленясь,

Шаркнул выстрел. И дрожь по коже,
Точно кнут обжег.
И смеется в лицо прохожий:
«Получай паек!»

Туман окутал рыжие курганы,
Стих ветерок, и гомон птиц затих.
Здесь пронеслись такие ураганы –
На тыщи лет вполне б хватило их.

В закрытом городе Заречном,
где производят «Искандеры»*,
быть стыдно грустным и беспечным.
Душа исполнена здесь веры.