Я в детстве бросил рисовать.
Кто в этом виноват?
Хочу виновника назвать:
Мой милый младший брат.

У каждого из нас была
Своя семья, своя забота,
Своя привычная работа
И мир привычного тепла.

Какие лица смотрят на меня!
Не убежать от этих фотографий.
Какой-то добрый свет живёт во взгляде,
В манере встать и в простеньком наряде,
В морщинах рук, в открытости лица…

Стиль телеграфный: «Пошёл учиться…»
Родная школа, учитель, парты,
Моих друзей закадычных лица.
Два полушария – глаза карты.

Мы кусали шинели, мы синели от боли,
Мы лежали вповалку в старом мрачном костеле.
С потолка и со стен, тонкогубы и строги,
Безучастно взирали незнакомые боги.

Кто песнь поет, тот жить еще стремится,
Ему не страшен мрак небытия,
Он верит в то, что в спертый дух темницы
Ворвется ветра свежего струя.

Мы ушли на заре, словно тени косые,
Под землей наши руки с корнями сплелись.
И не слышим мы – дождь ли идет по России
Или дымом сугробы в полях завились.

Разве можем мы быть равнодушными к злу?
Страшный призрак я вижу сквозь смрадную мглу:
Черным прахом дымятся на страшных кострах
Миллионы людей, превращенных в золу.

В прифронтовой испуганной тиши,
В остекленевшей от мороза рани,
Старухам помогая, – малыши,
Мы в белый березняк тащили сани.

Собачья жизнь. Собачий холод.
Конвой неистовствует: «Шнелль!»
Ты ветром весь продут, измолот.
Не согревает и шинель.

Отец дошёл до Кёнигсберга*.
Пал Кёнигсберг.
Была жестокой перестрелка
И колок снег.

Обожгла, не обошла, не минула
И меня своим крылом война.
Словно пузыри взрывались мыльные
Вести у родимого окна.

В путь-дорогу меня снаряжала война,
чтоб Земля была счастлива, мирна, вольна.
Сколько я на чужбине лесов исходил!
Видел пальмовый, буковый, лиственный…

Несчастней калеки, ущербней слепца
В эпоху военного ада
Я рос на земле, не имея отца,
Дичком беспризорного сада.

Здесь до войны на краешке села
Берёзовая роща проросла.
Дышала светом молодая поросль,
Покуда синь небес не раскололась.