Я б эту жизнь хранил, как пайку хлеба
За пазухой хранят в платочке чистом,
Завязанном так туго, что зубами
Не развязать. Но может ли голодный...

…А когда затуманятся сумерки над облаками
И на землю прохлада прольётся с небесного крова,
С выменами тугими, с торчащими остро сосками,
Разномастные, тихо домой возвращались коровы.

Война вошла в мальчишество моё
Сперва без дыма, крови и тревоги,
А как заходят путники в жильё
Передохнуть, испить воды с дороги.

Успенскому колодцу исполать:
Отведаю воды – прибудут силы!
Я бью поклон умению копать
До водной жилы.

Я сын той рождественской ночи,
Которую помнил отец,
Он третьего сына пророчил,
Вернувшись с войны наконец.

Я сотни верст войной протопал.
С винтовкой пил.
С винтовкой спал.
Спущу курок – и пуля в штопор

Кинохроника. Сталинград.
На экране – кромешный ад.
Замер в ярости сельский клуб,
Как спрессованной боли куб.

Не спится. Слышу птичьи трели.
Рассвет перед атакой тих.
А бог войны уже нас делит
На убиенных и живых.

Был я ранен, возможно, убит,
может быть, угодил в Моабит*
и, однако, не числился в списках
тех, кто без вести, тех, кто ничком

Дивизии вступали в Сталинград.
Глубоким снегом город был завален.
Пустыней веяло от каменных громад,
От пепелищ и каменных развалин.

«Мир во всем мире!
Мир во всем мире!»
Это не горло, это не губы,
Не барабаны это, не трубы 

И тёмен хлеб под хрусткой тонкой коркой,
Ржаные ломти нынче на столе
Темны, как обожжённые пригорки,
Припавшие к невыжженной земле.

Я не забуду, как сказанье,
пустую сцену, где в пыли
саперы с красными глазами
безмолвно щупами вели.

Обыкновенной была:
Смуглой была, круглолицей,
Сказочной девушкой-птицей
В пляске-игре не плыла.

За стеной с тревогой зовущей,
Разрывая тишину окрест,
Почему-то за сердце берущий
Марш выводит полковой оркестр.