Помню, в тайге, у опушки,
Девочка в чащу кричала:
«Сколько до свадьбы, кукушка? –
И кукованье считала.

Расписана каким-то Пикассо,
Приобрела Москва иную емкость
И спрятала привычное лицо,
На миг преобразившись в незнакомку.

Народ замолчал от печали,
когда
снежный ров был разрыт.
В нём
тело цеплялось за тело.

Когда над тайгой повис туман
И вечер зажег звезду,
Пришел на факторию Анакан
Охотник, старый Чарду.

Шагает, чуждой силой движим,
Как в дни тревоги фронтовой,
Майор в мундире тёмно-рыжем
Туда-сюда, как часовой.

Апрель! Быстрей в леса соседние!
Там стынь и ландыши в росе.
Как на базар, девятилетние
Мы выбегали на шоссе.

Мы должны это сделать, люди, –
Рассказать о фашистской челяди,
Чтобы мир – тот, где нас не будет –
Знал, как нас истребляют нелюди.

Принесли мне в землянку посылку,
И повеяло теплом.
И забилось вдруг сердце так пылко,
И я вспомнил тихий дом…

Вы руки воина видали,
Что всю войну сапером был?
Он заслужил свои медали,
Хоть и в атаки не ходил.

Сколько бюстов на родине нашей,
Сколько бронзовых тёмных имён,
Нераспаханных брошенных пашен,
Неразвёрнутых красных знамён!

По дорогам машины, пыля,
мчатся – время опережая,
отдают комбайнам поля
груз пшеничного урожая.

Для родных мы погибли геройски давно,
Жизнь бывает страшнее катарсиса,
Подарили хирурги невольно нам «дно»
На объекте без почты и адреса.

Зловещим заревом объятый,
Грохочет дымный небосвод.
Мои товарищи-солдаты
Идут вперед

Мой дом – он стерт с лица земли.
А я одна осталась.
Одна я посреди пути.
Куда же мне теперь идти?

Ах, какой был закат кровавый –
жёг берёзы.
На рассвете легли на травы
белые росы.