Нас было много в палате.
Болезней – больше, чем нас.
Печаль даже к самым сильным
Подкатывала не раз.

От старых писем – жёлтая труха,
От экспонатов – трепетно и больно,
Не только мозг, но даже требуха
Чужим житьём пропитаны послойно,
И ночь моя, как памяти экран,
И жар бредовый мне грозит развязкой,
Я рву бинты
присохшие
из ран,
Из штыковых, полученных в гражданской.

Мне смутно, тревожно, неловко –
замучили старые сны:
Поворино, Грязи, Терновка
четвёртого года войны.

Взять высоту был дан приказ.
Враги сдержать пытались нас.
За кукурузными стеблями
Мы залегли. Вперед я звал

Кто думать мог в тот год далекий –
В суровый год, в свинцовый год, –
Что не погибнут эти строки,
Что это слово – не умрет?

Мама писем ждала
От отца с войны –
Четыре тяжёлых года,
Четыре весны.

Мы слишком поздно молодыми стали,
мы слишком рано начали стареть.
«Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин»* –
нас научили в школьном хоре петь.

Мы «юнкерсы» по контурам узнали.
Зловещий гул забудем их едва ли.
Они летели, закрывая небо.
Я в рожь упал, в щемящий запах хлеба.

Еще недавно дым змеился над трубой,
Пекла хозяйка хлеб и бегали ребята…
За этот детский труп в траве перед избой
Любая казнь – дешевая расплата!

Каганец бензиновый неярко
Желтый свет бросает по стенам.
Улыбаясь, девушка-мадьярка
Свой бокал протягивает нам.

Тревога военного лета.
Опять подступает к глазам
Шинельная серость рассвета,
В осколочной оспе вокзал.

Лихих годин ожоги
забылись ли? Как знать…
О Селивёрсте Жогине
пришла пора сказать.

Бился я за Россию,
И где холмик дымился,
Где нас пули косили,
Я с Россиею слился.

Едва война сменилась миром
И стала тишь, куда с добром,
Вдруг, неподвластный канонирам,
Из тучки выкатился гром.

День настал. Проснулись ветры.
Пыль летит под облака.
И мелькают километры
Под ногами рысака.