Живых не считали, а мертвых не счесть.
Да этого им и не надо.
Пожалуй, у дьявола, если он есть,
Подобного не было ада.

Я о войне не заикался,
Почти ни слова не сказал,
Какое горькое лекарство
Мне, ошеломленному каской,
Армейский доктор прописал.

Поэма-изба, и стоит в середине порядка.
Село – деревенькой, а значит, порядок один.
У каждой завалинки свой огород или грядка,
берёзы, да липы, да зимние гроздья рябин.

Мы матерились в рукопашной.
Кто был в бою, меня поймет!
Какой-то лейтенантик страшно
Кричал: «За Родину! Вперед!»

Идут-бредут смиренно дни за днями.
У времени не будет седины…
Деревни, как солдатскими ремнями,
Затянуты дорогами войны.

В нашем гуде и гуле
Удивляюсь порой:
Ты не кланялся пуле,
А остался живой.

Затрещали бинты и ремни,
Донеслось замешательство гула…
Подошло ко мне горе войны
И ревниво в глаза заглянуло.

Батальоны безымянных солдат
На высотах безымянных лежат.
Может, здесь, где древний тополь шумит,
Тоже воин безымянный лежит.

Наш лайнер шел курсом к морскому курорту,
И вряд ли кто думал на нем о войне…
Но вдруг мы увидели: слева по борту
Качает могильный венок на волне.

Тяжеловесность канонады.
Грома топочут как слоны.
Идем без строя, без команды,
Под балалайку в три струны.

Ладога!.. Мы с ней давно знакомы,
С ней огнем связала нас война:
Пленкой льда замаскирован омут –
Ладожской воронки глубина…

По снежным холмам и долинам
Родной украинской земли
Могучим полетом орлиным
Полки удалые пошли.

Если б сердце плавилось от слез,
У меня б расплавилось оно.
Будь слезам дано смывать жилища,
Стала бы бездомною давно.

Мы ели русский хлеб по-русски,
Присев на камень у межи.
Без жалости свои нагрузки
Валила нам на плечи жизнь.

Еще минувшей ночью берега,
Трясясь от орудийной канонады,
Как два смертельных, яростных врага,
На грозный бой сходились без пощады.