Тихо плещет волна,
Ярко светит луна,
Мы вдоль берега моря идем
И поем, и поем

Чередою пружинящих строчек,
Языками древесной молвы
Рвутся в мир из берёзовых почек
Треугольнички первой листвы.

Всяк непредвзятый да поймёт,
какою дорожу любовью
к своей деревне, что над Обью
в ладах со временем живёт.

Он был как потухший вулкан –
Таким же суровым и мрачным,
Великой войны ветеран,
Пропитанный дымом табачным.

Мороз свиреп. В снегах искристых, вязких
берёзы тонут – кроны лишь видны.
От плена снежного мы их по-братски
освободим… И прежде чем по самой первой жахнуть,

Ты вниз поглядел из окна самолета –
И ты не увидел привычной земли:
Глухие разводья, протоки, болота,
Озера и топи лежали вдали.

1939 ГОД
Сорок один джигит –
Сорок одна весна.
Дружба – не видно дна.

Нет, песни наших бабушек не спеты.
В круг собрались в двухтысячном году.
И пел им ветеран свои куплеты,
Но не о том, как побывал в аду.

На опушке дымятся подбитые танки.
Остывают орудия. Грохот затих.
Мы в леске придорожном, на светлой полянке,
Схоронили друзей боевых.

Облачное небо к вечеру багрово,
И на крышах белых отблески легли.
Все в снегу ворота. Ты молчишь – ни слова.
Знаю: затоскую без тебя вдали.

Я помню время горьких лет,
поля, поросшие бурьяном,
босой ноги нечёткий след
в пшеничном поле спозаранок.

В атаке недолгой у тихого Дона
Отец мой упал на разбитый лафет.
И стал я на Волге хозяином дома
В свои горевые одиннадцать лет.

«Пот – не кровь,
Не жалейте пота! –
Проповедовал старшина.–
Такая у нас работа

Что такое война – понимал я с трудом,
В сорок первом я только родился.
В инвалиде без ног и с пустым рукавом
Смысл страшный её мне открылся.

Когда отца на поле бранном
подмяла дымная броня,
я разминулся с младшим братом,
который мог быть у меня.