Душа тоскует на морозе.
Война. Далёкий снежный год.
«Кукушка», старый паровозик,
Увозит смену на завод.

Поклонимся солдатским матерям, –
Прислушайтесь, как долгими ночами
Они как бы с живыми говорят
С погибшими своими сыновьями.

На нашем тихом полустанке
Под ритмы музыки шальной
Толпа армейских новобранцев,
Шумя, прощалася с родней…

Деревня лет военных,
Хромает мужичок.
Глядит он дерзновенно,
Для баб он нынче – бог.

Коптилки мигающий пламень.
Мы с Диккенсом в доме одни.
Во мраке горят перед нами
больших ожиданий огни.

Он в жизни не успел… Всё было так внезапно:
и взрывы чёрных бомб средь утренней росы,
и в мирной тишине вдруг полыхнувший запад,
и сборы на врага, как прежде на Руси.

По берлинской мостовой
Кони шли на водопой,
Шли, потряхивая гривой,
Кони-дончаки.

Мы играем в школу. Я солнце
Плохо знаю. Откуда знать?
Смерть отца, война, как колодца
Наледь, – студят. А мне лет пять.

Дорога –
словно
трап на пароход –
шла на небо,

Немало видел я могил
С надгробьями недорогими.
Одни я сам устало рыл,
Стоял, склонившись, над другими.

То ли молнии, то ли салют –
Эти вспышки лучистые, бледные.
Май победный и выдохи медные,
Хлещет ливень, сверкает салют.

Зелены берега Дуная,
Холодна в берегах вода.
Гладь открытую подминая,
По Дунаю плывут суда.

О ночь сорок первого, полною чашей
Тебя зачерпнул я. Ребёнком меня
Траншеи кормили крапивною кашей,
«Катюши» баюкали в зыбке огня.

Вот ведь жизнь пошла какая:
Разделила, развела.
Слышал, что Шоту Шургая
Смерть нежданно забрала.

Над бурным морем Северным
Сражались истребители,
Стальные ястреба,
В свинцовом ливне веерном