У отца шершавые ладони –
Не из лёгких было ремесло.
А когда играл он на гармони,
Слушать собиралось всё село.

Над Балтийской косой закаты
Плавят медь в полосе прибоя.
И не верится, что когда-то
Этот берег был полем боя!

Завтра будет солнце
Радостно светить.
Это наша доля –
Новый день творить!

Чёрных дней и ночей череда.
Бесконечной тревоги дорога.
Он сказал:
– Она так молода...

Башня
кирхи немецкой
видна из окна.
Эта кирха весьма знаменита;

…Как он попал сюда?.. Как это было?..
Что это голову сдавило…
как будто камень лег на темя?..
И отчего соленый вкус во рту,

По берлинской мостовой
Кони шли на водопой,
Шли, потряхивая гривой,
Кони-дончаки.

Много сложено песен
О битвах, гремевших когда-то.
У тогдашних мальчишек
Сегодня виски в седине.

Глубокий тыл. Как звезды ярки
Огни уральской стороны,
И, вся в лучах электросварки,
Прозрачна ночь и без луны.

Нам отпущено время – немного вздремнуть после боя.
Наш тянь-шанский Мартынов зарыться додумался в снег.
И уснул Щаденков под березою рядом со мною,
и во сне автомат крепко держит в руках Шукербек*.

Пуля у предсердия:
жить – не жить.
Наклонилась седенькая.
«Пить, пить!»

Короткой казалась дорога –
Ее ограничила мгла.
Тревога, тревога, тревога
В щербатых воронках жила.

Войне конец – живи, старик!
Вернулся, орденом сияя,
В село родное фронтовик,
А у жены семья другая.

В позднем небе росчерком –
Журавлиный клин.
Батя мой был лётчиком
И бомбил Берлин...

Память военного детства
Всё отбивает такт…
Баржа… Куда же ей деться?..
Бомбы… И ал закат…