Был бой за деревню…
У дымной опушки,
Где птицы когда-то беседы вели,
Ревели, как будто чудовища, пушки...

– Мама, глянь-ка: братишка! Живой! –
Закричала с испугом сестрёнка.
Под стеклом над её головой
В тёмной рамке моя похоронка.

Умер товарищ, припав к пулемету
Головою, пробитой свинцом;
Он взглядом, исполнен последней заботы,
Меня подозвал пред концом.

Я утверждать доподлинно не стану,
Кто автор слов, но пели мы до слёз:
«Схватили немцы девушку Татьяну
И потащили в хату на допрос».

Как я спал на войне,
в трескотне
и в полночной возне,
на войне

Сорок шестой, послепобедный,
Бедой войны пропахший год.
А под халатом мамы бедной
Уже выпячивал живот.

Разные из репродуктора звучали в детстве слова,
Но ничего не запомнилось торжественней и священнее:
«Внимание! Говорит Москва!
Передаём важное правительственное сообщение!»

Были куплены кольца,
Ведь не ждали беду…
Он ушёл добровольцем
В сорок первом году...

В сыром окопе и в чаду вагонном,
Где повстречаться ни пришлось бы нам, –
Солдата узнают не по погонам,
По стоптанным в походах сапогам.

Ночную мглу прожектора косили,
Горело небо в росчерке свинца.
Не только у бойцов – у всей России
Край обороны лег через сердца.

Враги! Они прошли, как тени,
Как синь-туман ночных болот, –
А ведь грозились на колени
Поставить русский наш народ!

В путь-дорогу меня снаряжала война,
чтоб Земля была счастлива, мирна, вольна.
Сколько я на чужбине лесов исходил!
Видел пальмовый, буковый, лиственный…

У меня судьба совсем другая –
Я родную землю берегу.
И, своих друзей освобождая,
Бью прямой наводкой по врагу.

Не за Ленина, не за Сталина,
Не за партию – за своих,
За родных, что в тылу оставлены,
Бился батя мой в штыковых.

Июль. Прифронтовые города.
В пыли дорожной, хмуры, бородаты,
Устало шли суровые солдаты
В предощущенье ратного труда.