Цветут стволы цветами побежалости*,
Орудиям стрелять уже невмочь,
И как солдат, шатаясь от усталости,
Сойдет в окопы фронтовая ночь.

«Кино приехало!» – ликует стар и млад...
Событие – на редкость, долгожданно.
Злой дух опять вселился в аппарат,
Беда лавиной в зал сошла с экрана.

«Какие уж это вояки –
Мальчишки, а не солдаты», –
Так говорили вслед нам
Женщины сокрушенно.

У гранитного обелиска
Волга плещется близко-близко,
Ветер Вечный огонь колышет,
Я пришла к тебе, маша, слышишь?

Если мертвому сразу глаза не закроешь,
То потом уже их не закрыть никогда.
И с глазами открытыми так и зароешь,
В плащ-палатку пробитую труп закатав.

Увяла ночь, а сна и не бывало.
Московская газета на столе.
С её страниц мне душу жгут напалмом.
Я пулями пришит опять к земле.

Тётя Шура проживала в Ленинграде.
И среди немногих выжила в блокаде.
Клей варила. По утрам впрягалась в санки.
И тащилась за водою до Фонтанки.

Над нами колючие ветры плясали.
Нас долго озябшие руки писали,
Урывками, вместо недолгого сна,
Когда суховато дробилось кресало

С какой-то тихой тайной болью,
Как старый сон, что вдруг воскрес,
Я вспомнил хлеб в широком поле
Под синью северных небес.

Они и нынче, уйдя, живут –
Люди легенд.
И годы венки им скорбные вьют
Из траурных лент.

Солнце
уже не так одиноко
как над снегами
свежая зелень...

Надгробие передо мной:
Цветы в росе, звезда горит на камне.
Здесь неизвестный погребен герой,
Родившийся на Волге или Каме.

Эскадра в море, в небе эскадрилья,
Спалённой степью скачет эскадрон.
Войны проклятой морда крокодилья
Вломилась в нашу жизнь со всех сторон.

Под небом жарким, как огонь,
Лежала степь, сухая, словно
В морщинах старая ладонь.
От зноя марево сгустилось

Вчера, ножом с шинели счистив глину,
Я из окопа вылез и по склону,
Сменившись, с ротой отходил в долину
На отдых ко второму эшелону.