Я – тыловая крыса.
«Люди – они на фронте,
а этот – в своей постели
спит со своей женой…»

Я пробовал замкнуть кольцо войны,
Так и не смог по той простой причине,
Что облака, войной обожжены,
Мне вечерами видятся поныне.

В дни войны фашисты
устроили в ней застенок
Возле рощи сумасшедшей
За разбитым большаком...

В том довоенном, давнем, до,
уже как будто допотопном,
всё было музыкою: топнем –
и раздаётся сразу: до-о-о...

Когда земля от ран стонала,
хлеба горели, шли бои,
душа к возмездию взывала
и забывала о любви.

Помню, снял с плеча гармонь:
«Сохрани, родная…»
И увёз их эшелон
Из родного края.

Над Днепром сто громов гремело,
Над Днепром от гари – темень…
И вас тридцать в шинелях.
И ты – командир над всеми.

Наверное, это к вёдру,
Когда комары в осоке,
Наверное, это к вёдру,
Когда по лугам туман.

Женщина в хорошем длинном платье
И в военной форме мой отец.
Горько мне, двоюродные братья,
Словосочетанье «под венец».

…И серебряных рыб в небе реяли стаи,
И молочные полосы прожекторов…
И душа замирала, томясь и страдая,
На костре истязаний, то корчась, то тая,

На площади опустошенной
Разрушен вражеским огнем
Приветливый, многооконный,
С цветами в окнах детский дом.

В Крестцах машины нагрузив мукой,
К военным хлебопёкам мы попали,
И, тёплый хлеб ломая фронтовой,
Горячим чаем губы обжигали.

Он у станка упал и помер.
Он свой станок осиротил.
Народ сбежался. «Вот так номер!» –
Старик Пахомов говорил.

Всего, что пережить в плену пришлось,
Не уместить и в десяти поэмах,
Мне самому не верится порой,
Что в лагере тифозном жив остался.

Свет и мрак в переплетенье.
Радость с горечью – узлом.
Умирает поколенье –
то, где девушка с веслом,