Мы как будто и родились в ротах,
Крестники металла и огня.
Путь любой нам кажется короток,
Встань с зарею – не хватает дня.

Я помню пламенную ругань
Освободителей-солдат.
Но ею не был я испуган –
Её ступенчатый каскад...

Землянка дружбою согрета.
Коптилка, ящик от снарядов…
Благодарю судьбу за это,
Мне больше ничего не надо.

Это чёрной печали тарелка
На стене в довоенном мелу.
Часовая крылатая стрелка,
Обломясь, угодила в золу.

Смертельно раненный, без сил,
приплыл с той стороны Баксана.
Он многим жизнь укоротил
из неприятельского стана.

Мы сражались у лесных завалов,
Был я ранен, – боль, как нож, остра!
Голову мне нежно бинтовала
Наша медицинская сестра.

Не знал я еще Ленинград,
Когда за него воевал,
Под пулями на землю падал
И снова в атаку вставал.

Помнишь талую тропинку
на сиреневом снегу
да зелёную плешинку
на высоком берегу?

Вдали отсюда, в тихой стороне,
Которую я позабыть не в силах,
Как две руки, принадлежащих мне,
Есть у меня два сына, сына милых.

Начальных дней военных крестница,
В неувядаемой красе
Который год моя ровесница
Стоит у Минского шоссе.

На «чистых» и «нечистых» нас, познавших
В младенчестве все горести войны,
Вновь делят, но моей в том нет вины,
Что мой отец не числится средь павших...

У коменданта была привязанность к догам.
И был экземпляр – на голову выше всех.
Даже эсэсовцы боялись собачьего бога.
И вот этот зверь шагнул величаво на снег...

Здравствуйте, мама и Танечка-плакса!
Мурлыка Федот – паникер и обжора –
Опять перепачкался черной ваксой
И выдрал кусок маскировочной шторы.

Я привозил их на салазках,
Вязанки три сырых дровец,
И говорила мать мне с лаской:
– А ты и правда молодец.

Майский день. Ветер. Солнце в зените.
В ароматах черёмухи сад.
Шепчет тощий старик: «Извините,
Что я стар и курю самосад.