Память вольно сохраняет даты,
У неё особенная власть –
Вот и клён украсил в сорок пятом
Осень, что тебя не дождалась.

Я опоздал к тому составу,
В котором сверстники мои,
Не поседев, настигли славу,
Не постарев, себя нашли.

Она могла весь мир заесть
И разорвать в куски.
От крови порыжела шерсть,
Темней, острей клыки.

Тучи в мае стояли грозные,
Грянут ливни, того и жди.
Но заладили несерьезные,
Кратковременные дожди.

Нет, война ничего не списала,
Ничего не простила война.
Не забыты концы и начала,
Не забыты беда и вина.

Двор был с выбитым асфальтом,
И подъезды без дверей.
Дети капитанов-франтов
Знали только матерей.

Я плакать не смела,
Когда в гимнастёрках со звоном,
Ползком и на ощупь,
Культи и рубцы телеша...

Война меня преследует повсюду.
Ровесник мира – до последних дней
Со всеми вместе праздновать я буду
Печальный и победный юбилей.

Фашисты оставили Кромы.
От сына явилось письмо:
«С полком я прошёл возле дома,
С тобой повидаться не смог».

В сорок первом мне было шестнадцать,
Ну, прикидывай, сколько сейчас!..
Не в меня тебе, парень, влюбляться,
Хоть не пробил судьбы моей час.

В испуге сонного ребёнка
Услышал я свой детский крик.
И в чёрной вражеской воронке
Представил вновь себя в тот миг.

Солдаты шли не строем – кучкой,
Неловко тыча костыли.
Над ними низенькие тучи
Из мокрых нитей сеть плели.

На берегу Невы, в музейном зданье,
Хранится очень скромный дневничок.
Его писала Савичева Таня.
Он каждого пришедшего влечет.

Погоди, не умирай, слышишь, дядя Гриша?!
Ведь весна своих гонцов шлёт во все концы,
И разбуженно сопят голуби на крыше,
И звенит, звенит капель, словно бубенцы.

Дом украшали синие наличники,
И сад вокруг качало ветерком.
Дед Парамон за фрукты брал наличными,
А нам всегда грозил
Дробовиком.