Не за Ленина, не за Сталина,
Не за партию – за своих,
За родных, что в тылу оставлены,
Бился батя мой в штыковых.

Всё так и сбылось:
Громыхнули вагоны и стали,
По окнам ударил
Сосновый настой тишины

Здесь рифмуются пожарища
Ничему не вопреки…
Старшие мои товарищи –
Все фронтовики.

Я помню тот военный год:
Топтался голод у ворот.
Еда – макуха да вода.
Беда, на всю страну беда.

Вспомним блокадные скорбные были,
Небо в разрывах, рябое,
Чехов, что Прагу свою сохранили,
Сдав её немцам без боя.

Я убит подо Ржевом,
В безымянном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налете.

На тихую юность, залитую светом,
Спускается сумрак военного дня…
Так группа десанта, сносимая ветром,
Спускается в море чужого огня.

Наш поезд во поле глухом
Застрял на полпути к Балхашу*.
Под вечер на былье сухом
Мать в чугунке варила кашу.

Угольки ещё раскалены
В костерке недогоревшем…
Мой товарищ вышел из войны
Мальчиком непостаревшим.

Как жизнь, старина?
Лучше, чем в окопе!
Из разговора фронтовиков
Седина – как ордена,
Как тот дым Хатыни*…

Мечтаю я, как после ледохода
Пройдёт весёлый, тёплый майский дождь,
И я приду на пристань к пароходу,
С которого по трапу ты сойдёшь.

Сколько радости деду во внуке!
Десять фунтов внук потянул,
Он лежит на спине, а руки
Прямо к солнышку протянул.

Разгуделась придорожная струна,
Поразохался корявый березняк.
Ой, душа моя, родная сторона, –
Обезлюдевший тоскующий большак.

– Эти вот – от Миши,
Эти вот – от Толика!..
Фронтовые письма,
Пачка треугольников.

В церквушке старого села
По убиенным
Звонят, звонят колокола
По незабвенным.