Под музыку оркестра духового
Уснули пацаны на тёплых крышах.
(Она играет в городском саду…)
О! Я об этой музыке наслышан!

Я об Алёшке, младшем брате,
Который помер, говорю.
В войну мы с ним в голодной хате
Дивились молча сухарю.

Мальчишки сельские всё ждали чуда
И перемен. Мальчишкам повезло:
К исходу дня неведомо откуда
Военные приехали в село.

Открыта дорога степная,
К Дунаю подходят полки,
И слышно – гремит корпусная,
И слышно – гремят башмаки.

Мы о войне теперь читаем в книжках,
Но знаем – это было наяву.
Вчерашние девчонки и мальчишки
Одессу защищали и Москву...

В доме должно быть тепло, –
Чтобы печное сопло
Алою глоткой дышало,
Чтобы клонило ко сну...

Во цвете лет погиб отец… О Боже!
Он ныне в сыновья годился б мне.
Он вдвое был меня моложе,
Когда погиб на проклятой войне.

Мы знали, что подходит время битвы,
Но все тянулись к мирному труду.
И потому так много нас убито
В том сорок первом горестном году.

Нет ни минуты среди забот,
ни дня без дел, налегке.
А память к Рузе опять ведет,
к дымной Москве-реке…

Я шёл в разведку. Времени спокойней,
Казалось, не бывало на войне.
Хотелось отдохнуть на горном склоне,
Присев к прямой приземистой сосне.

На подшипниках осипших инвалид пылил по рынку:
Чем слышнее лязг медалей, тем страшнее тишина…
У него купил я клёши да кепчонку-шестиклинку
Из облезшего до ниток беспородного сукна.

Едут деды и отцы с войны.
На экране лица их видны.
Чьи-то деды, чьи-нибудь отцы…
Им и улыбались огольцы...

Судеб военное начало –
пунктирами недальних трасс
и суматохой ты встречала
последний, предрассветный час.

Июль. Жара и пыль. И крик и стон.
Вот-вот накроет переправу канонада.
Плетутся старики, спешат обозы вброд.
Погонщик из реки не может выгнать стадо.

Всех похоронят времена
На склоне лет, природой данных:
Тех, чьи известны имена,
И тех, кто ходит в безымянных.