Огни, огни над братскими могилами,
Сердца погибших – память грозных лет.
Им вечно оставаться негасимыми,
В их пламени – былых мечтаний свет.

Прогремел и замер где-то выстрел,
Отвели последних немцев в плен.
Ах, какой сегодня воздух чистый!
Вся земля купается в тепле!

Утренний багрянец,
Свежий ветерок,
За спиною ранец,
Сбоку котелок.

Давай раскраивай, портной.
Шинель повытерли походы.
Перелицуй*, во славу моды
Пиджак придумай выходной.

У костра сидели мы, и тихо
Палкой ворошил я угольки.
Белая, с прожилками гречиха
Полоскалась около реки.

…Я вижу снова вихри непогод.
Земля изрыта язвами воронок.
Исходит кровью сорок первый год,
Как раненый волками жеребенок.

Уже в планшеты уложили карты,
Водители моторы завели.
В обрубленный, расстрелянный Тиргартен
Сурово и безмолвно мы вошли.

Жил мальчик в трёхконцовой деревушке,
Гонял ворон на выгоне и пнях.
И из отколотой отцовской кружки
Пивал он правду о прошедших днях.

«Скажите, как тут к Зимнему пройти мне?»
И первый встречный –
всех гостеприимней –
поговорит со мной не поленясь,

Под музыку оркестра духового
Уснули пацаны на тёплых крышах.
(Она играет в городском саду…)
О! Я об этой музыке наслышан!

Что ты ищешь, мой стих,
преклоняя колени
у холмов погребальных?
Для чего эти листья осины

Что я помню о своём соседе?
Погляжу, бывало, из окна:
С топором, пилою дядя Федя
Во дворе маячит дотемна.

Тихий вечер, пропахший мятою,
Сквозь года осколок прожёг.
Я стою в деревне Клемятино –
В незнакомой, но не чужой:

За овинами
Травы тминные.
Константиновна –
Косы длинные.

Инвалид,
коллега,
Нервно говорит:
– Знаешь...