Когда в вечернем небе тают
Последние лучи зари,
С работы пленные шагают,
Недавние богатыри.

Синь Алагира, Джава скалы,
Ардона горные пути!
Там сердце, как ягненок малый,
От счастья прыгало в груди.

Сыночек,
Сыночек,
Кровинка моя,
Сыночек...

А я-то выпалил некстати:
«У вас по-графски стол накрыт!»
И сразу сникла тётя Катя
И вдруг заплакала навзрыд.

Полиняли от слёз рукава,
Побелела от дум голова.
Время за полночь – надо бы спать,
Да в терновых колючках кровать,
Да в холодной подушке – шипы…

Туман и туман, и туман,
Февральская мутная мгла.
Отец не поднимет стакан
Гранёный...

От мешков вещевых горбаты,
От винтовок и станкачей,
Шли, качаясь без сна, солдаты
В черный чад фронтовых ночей.

Не израненный и не калека,
И собою доволен вполне.
Но присмотришься – тень человека.
Человек на прошедшей войне.

Он мучился в госпиталях,
Израненный и молодой.
Но выжил – и на костылях,
С медалью вернулся домой.

Недоступен лик и светел,
Взгляд – в далеком далеке.
Что ей версты, что ей ветер
На бескрайнем большаке!

Я рос на берегу большой реки.
Я помню: пароход придёт сегодня
И бросит шаткие крутые сходни
На жёлтые иртышские пески.

У меня никого не убили – ни матери и ни брата,
Я не плакал бессонной ночью от горькой утраты.
Отчего ж тогда сердце так хочет, так жаждет расплаты?
И далекий наднёманский луг мне на это ответит

Грязь месил, в медсанбате срывал бинты,
Стали руки темней свинца…
Я не знаю, не знаю совсем, кто ты, –
Ни фамилии, ни лица.

Ты, говорят, пред жизнью виновата,
Что не была светла и весела…
Но в юности не принца, а солдата
Ты с поля боя, Золушка, ждала.