А сколько спички стоили, кто скажет?
У нас в тылу во времена войны?
Да их тогда и не было в продаже,
И значит – спичкам не было цены.

Собор Успенский под луной,
От времени заиндевелый.
Прекрасен Белозёрск зимой –
Как крепость снежная, он белый.

Сейчас подниматься. Пора.
Как будто бы после потопа,
Земля под ногами сыра,
И хочется прочь из окопа.

Помню военное лето,
вкус молодой лебеды
да за околицей где-то
поступь неясной беды.

Под струями свинцового дождя
Упал солдат зелёным утром мая,
На песню до победы не дойдя,
Руками землю крепко обнимая.

Мы жили в пограничной полосе
Близ хуторов, когда-то заселённых.
Я уходил по молодой росе
И дотемна бродил в лугах зелёных.

Всегда весёлый и неунывающий.
С ним все вопросы сразу станут ясными,
В его руках любое дело спорится.
И вот война – у самого крыльца.

Над деревней тишина, пахнет росами,
Розовеет в вышине лист берёзовый.
Спать тревога не даёт, память давняя,
На свидание зовёт поле дальнее.

Гляжу суровыми глазами
Я на знакомое лицо.
Со знаменем в руках он замер,
Солдат народа моего.

Из глубины души, со дна
сознанья-океана
нахлынет память, как волна,
негаданно-нежданно.

Говорит немецкий гад:
– Нет страшнее местности,
Чем советский Ленинград
И его окрестности.

Чего-то волосы под каской шевелятся.
Должно быть, ветер продувает каску.
Скорее бы до бруствера добраться.
За ним так много доброты и ласки.

От бульвара Тверского
до бульвара Цветного
повторяю всё это
снова, снова и снова.

На Запад уходил стрелковый полк.
А рядом с ним, таким суровым,
Бежал мальчишка белобровый,
Немногим выше кирзовых сапог.

Да, в десять лет мы были дети, но –
Жёсткий, в горьких складках рот.
Я жил на Волге в сорок третьем,
Бежал не с фронта, а на фронт.