На божничке, где икона
Встала накосо, врасшат,
Вместе с письмами погоны
С сорок третьего лежат.

Не клялись, не говорили
Зажигательных речей.
Постояли. Покурили
Возле памятных ключей.

Послевоенная братва –
Пилотки, звёзды, гимнастёрки.
А по дворам бредут слова –
«Вдова, калеки, похоронки».

Растут сады,
Как сорок лет назад,
Ведут следы
В полууснувший сад.

Был с солдатом схож я мало,
был я тощим, словно тень.
И владел из арсенала
лишь пилоткой набекрень.

О, как плясал он,
конопатый!
Хотите
верьте или нет...

В тени Кызбуруна раздолье досугу, –
На праздник веселый собрался народ.
Шутливые речи звучат, и по кругу
С хмельною махсымою** чаша идет.

Отгремели грозные сраженья,
и с годами появилось кредо:
немцы одержали пораженье,
потерпели русские победу.

Поклонимся солдатским матерям, –
Прислушайтесь, как долгими ночами
Они как бы с живыми говорят
С погибшими своими сыновьями.

Всплывает в памяти упрямо
Разрывов грохот, гарь и дым.
Была картофельная яма
Бомбоубежищем моим.

Был бой.
И мы устали до потери
Всего, чем обладает человек.
Шутил полковник

Смотрю, как бабка молится,
Поклоны низко бьёт.
Святая Богородица.
Потресканный киот.

И вот рванулась в бой пехота,
Взрыхлив притихшие снега,
А командир,
Поднявший роту...

Отгрохотала канонада,
Утих войны грозовый гром –
Мне ничего теперь не надо;
Моя мечта – мой русский дом.

Ты остался там бежать,
где свинцовый ветер
у земного рубежа
жизнь твою приметил.