В музее видел партбилет,
И до сих пор покоя нет.
Глаза закрою – все равно
Не сходит алое пятно.

Седой человек одинокий
В квартире напротив живёт.
Он китель с наградами носит,
При встрече мне честь отдаёт.

Был зной воистину неистов,
А кровь горячая густа.
И рощи не было тенистой,
И даже тощего куста.

Прохладой горной дышит грудь,
Блаженный полумрак…
– Откуда, всадник, держишь путь?
– Из города в кишлак

Невесты вечные и вдовы
Не знали ласки и тепла,
Но были праведной основой
Послевоенного села.

Шли беженцы. Мы беженцами были.
Нам не до жестов, чтобы горсть земли
С собою брать. Мы на себе несли
Единственную ношу – тучу пыли.

И я,
Пожалуй, видел всякое.
И я на трудностях мужал…
В тот год...

Наяву – не в поверьях –
это все пронеслось.
Вижу вздыбленный берег
и в бессмертие мост.

Не всё ещё я подытожил,
Как плыл по жизненной волне,
Но знаю: жизнь свою я прожил
На постоянной быстрине.

Здесь мне в глаза плеснуло небом.
Здесь русина моих волос
от ковылей, кипящих немо,
от снежных вьюг да от берёз.

Всё кругом горело и дымилось.
Я лежал средь выжженной степи.
Вижу: надо мною ты склонилась:
– Потерпи, братишка, потерпи.

Когда на город опускался мрак
И освещались окна в нашем доме,
У нас с тобою был условный знак:
Комочек снега ты бросал в окно мне.

Голодуха,
голодуха…
И скули тут не скули –
Ноги мокнут,
В крынке – сухо.

Леса обугленные, земли обожженные,
Простите мне, что в скорбный час
Я не оплакиваю вас.
А раньше было: в поле васильки

У гранитного обелиска
Волга плещется близко-близко,
Ветер Вечный огонь колышет,
Я пришла к тебе, маша, слышишь?