На фронт уходили люди и танки,
Дома на Невском были темны,
С промерзшей насквозь Фонтанки
Кони умчались от страшной войны.

На Синявинских кручах
Уж давно тишина…
Бродят мирные тучи,
Тихо светит луна.

Совою пурга по проселку летала
И снегом пушистым его укрывала,
И Духу шептала: «Моя тут работа!»
А в ночь по проселку безусых шла рота.

Старшина своё слово берёт
Без былых холостяцких насмешек:
«Здесь, девчата, такой же фронт.
На людской он крови замешен.

В каждом городе, в посёлке и в селе
Каждым именем священны и велики
Обелиски, обелиски по земле,
Словно боль, окаменевшая на вскрике.

Мы свалились под крайними хатами –
Малолетки, с пушком над губой,
Нас колхозные бабы расхватывали
И кормили как на убой

Мины летели, пронзительно воя,
Чтобы сразить молодого бойца.
В полдень упал он под елью кривою,
Кровь отирая ладонью с лица.

Салюты –
счастья минуты.
Рядом идём по Манежной,
точно и я прикрыта

Следов не хранит гранит.
Выжженная земля следов не хранит.
Но если ноги кровоточат,
Если сердце кровоточит

Стоянка партизанская в лесу.
Отряд безвестен. Вечер безответен.
Слетел листок и медлит на весу –
Его на миг поддерживает ветер.

Война шла на меня
Не стороной.
Я жил
Одним дыханьем со страной.

Трофейный конь не знает языка,
Он входит в воду и плывёт без всплеска,
И сыромятной кожей поводка
Все сновиденья обрывает резко.

Вповалку на полу уснули
Под орудийный гневный гром.
Проснулись рано в том же гуле
Раскатно-взрывчатом, тугом.

Высоко над ямами и рвами
Раненой, истерзанной земли,
Вешний воздух бороздя крылами,
Через фронт летели журавли.

Был сорок третий год. Шло третье лето
Войны, когда в сибирское село
Приехал скульптор и двухтомник Фета
Привёз, не показалось тяжело.