Я брал Париж! Я. Кровный сын России.
Я – Красной Армии солдат.
Поля войны – свидетели прямые –
Перед веками это подтвердят.

Прошел я сто боев, шагал в поту, в крови,
Но в сердце и теперь горит живое пламя,
Не прячусь в коноплю, держу все то же знамя, –
Да можно ль без борьбы? Без гнева, без любви?

В сорок пятом зимой в комнатёнке с верандой
у тёти Розы жили три квартирантки –
то ли сержантки, то ли лейтенантки.
Я был младше их года на три-четыре...

…Мы падали. Никто не делал гроба.
И только, раскаленной добела,
В груди у нас не остывала злоба –
Она и поднимала, и вела.

Он в нас поверил, командарм,
И мы не подвели:
Мы удержали свой плацдарм,
Клочок земли.

Я опять о Победе.
Святую, кровавую цену
За неё заплатили.
И нету дороже цены…

Погоди, не умирай, слышишь, дядя Гриша?!
Ведь весна своих гонцов шлёт во все концы,
И разбуженно сопят голуби на крыше,
И звенит, звенит капель, словно бубенцы.

Начинается день предвоенный
с громыханья приморских платформ.
Дождик в пальмах шумит и мгновенно
затихает, а на море шторм.

Солдат подбил три танка кряду
В бою за город Ленинград.
Десятидневную в награду
Побывку получил солдат.

В каждом доме – инвалид
Или кто-нибудь убит.
По селу прошла беда
Частою гребёнкой.

Потемневшая мятая ложка
среди прочих в столе, в уголке.
Черенок её загнут немножко.
– Это чтобы носить в сапоге...

В прифронтовой испуганной тиши,
В остекленевшей от мороза рани,
Старухам помогая, – малыши,
Мы в белый березняк тащили сани.

В лесу, что минами изранен,
Авиабомбами изрыт,
Он с фотографии на память
С задумчивостью вдаль глядит.

Деревня – родина в сто домов, в сто дымов,
В пятьдесят бород и седых голов,
В триста косынок и картузов,
В пятьсот пар озорных глаз...

Жизнь отца баловать не любила,
Потому был он крепок и строг,
Но буквально до самой могилы
Слышать детского плача не мог.