Завалило снегом всех,
Стелется метель по скату,
И, проваливаясь в снег,
Старшина спешит к комбату.

Не пою. Но не могу и слушать…
Бабы сели в круг на берегу.
Сено пахло сладостно и душно
В новом, только смётанном стогу.

В полях, в пыли дорог,
У лесной купели
Умирали, кто как мог,
В земляной постели…

Дымятся трубы. Крематорий.
Освенцим. Я, уже развеян,
Лечу на Родину, которой
Я и такой, сожжённый, верен.

Иван не уходит от боя,
Иван – не трусливый солдат.
Не дрогнул Иван под Москвою,
Иван отстоял Сталинград.

На севере море туманное в штиле,
Из моря встают кенигсбергские шпили.
И здесь, от столба, где указки скрестила
Война над скрипучим дорожным настилом,

В Берлине, в коричневом доме,
Есть карты Советской земли.
…Мечтая о нашем разгроме,
К той карте они подошли.

За чем-то очередь толкалась,
Бурлила, как весной река,
Одна молодка всё старалась
Оттуда выжить старика...

На приокопном взрытом пепле
Остатки «тигра» гложет ржа.
А рядом строй сомкнули стебли,
Колосья бережно держа.

…И было утро: снег валился с неба.
И было детство. И зачем-то в нём –
та очередь за редким белым хлебом,
который привезут, быть может, днём...

Тихо плещет море,
в небе синева.
В тишине бульваров
шепчется листва.

«Дорогая мама!» – вывел паренёк…
Рядышком с окопом – полевой цветок,
Белая ромашка, как из мирных дней,
Золотая пчёлка копошится в ней.

Узорами нежных цветов
Покрыты и степь, и поля.
Прохладой ты их бережешь,
Река голубая моя.

Я родилась в победном сорок пятом.
Ещё дымилась русская земля,
Когда пришла суровая расплата
К распластанным штандартам у Кремля.

Мне снилось, будто шел солдат с войны,
Он шел из окруженья. Был он ранен,
И может, потому он был так странен
И были так глаза его грустны.