Столкнулся я с противоречием
и в споре правд – нашел свою,
когда парнишкою доверчивым
вступил в армейскую семью.

Тяжеловесность канонады.
Грома топочут как слоны.
Идем без строя, без команды,
Под балалайку в три струны.

Совсем я не был зол или жесток,
но был обучен действовать прикладом,
стрелять, швырять гранату, бить под вздох,
и сам я весь прострелен и заплатан.

Бейте, бейте шомполами –
Всё равно не закричу!
На решетке, сжав зубами,
Гайку ржавую верчу

Из глубины души, со дна
сознанья-океана
нахлынет память, как волна,
негаданно-нежданно.

Вот и мне, отец, тридцать четыре –
Столько лет исполнилось в тот час
И тебе, когда в гремящем мире
Жизнь твоя в бою оборвалась.

Зерно лопатой подгребает,
День суетится на току.
Пусть денег он не загребает,
Да много ль надо старику?

На войну в сапогах уходил.
А вернулся – не надо сапог:
В сорок третьем под танк угодил,
Душу вызволил, ноги – не смог…

На праздники и на войны,
В дни радости и в сполох –
До неба вставали звоны
Над древней рекой волхвов.

Наверняка в немецких сводках,
Где торопились победить,
О гибели подводной лодки
Уже успели сообщить…

Немецкий дот, застывший на опушке,
Колодина* исчезнувших болот.
Его, видать, не взяли наши пушки.
Не взяли пули.

Не соломы желтым ворохом –
хоть привычней и ловчей –
разжигают бабы порохом
зев усадистых печей

У дома женщина стояла
Необычайной красоты.
В ее глазах тоска мерцала,
Немой вопрос: «Куда же ты?»

Если ноги гудят,
Если веки свинцовыми стали,
И озноб пробегает,
И врезались в плечи ремни,

Над прошлым нашим ложь витает,
На свет и правду тень легла...
Но письма прадеда читает
С волненьем Катя Маршалá.