Никогда он не был в комсомоле,
Но хранит заветный сундучок.
Средь наград –
В нём память друга Коли...

Тайна старых фотографий,
Памяти пайковый хлеб…
Беззащитность биографий
Перед волею судеб.

Я тоже рос средь уличной шпаны.
И будущность была во тьме сокрыта.
И, к танцам в клубе выгладив штаны,
Я клал в карман кастет из текстолита*.

Моё терзанье – рожь несжатая.
Взволнованный, я к ней бегу.
Она кричит, как виноватая,
Мол, вся достанусь я врагу;

Закат догорает багровым свеченьем,
снаряды сверлят высоту.
В глубоких траншеях, на крае переднем
солдаты стоят на посту.

Нет, на войне я не был,
Но матери погибших рыдали рядом,
Губы мне обжигало
Горящее небо...

Фронт не забыт. Его рубцы на теле.
Мы цену жизни знаем хорошо.
Не раз враги тебя стереть хотели,
Но это мы их стёрли в порошок.

Под струями свинцового дождя
Упал солдат зелёным утром мая,
На песню до победы не дойдя,
Руками землю крепко обнимая.

Подбирались ночки потемнее,
Подождливей или поснежней.
Подбирались парни посильнее,
Одевались парни потеплей.

Седина на висках и крутой подбородок,
А в открытых и ясных глазах – доброта.
Он командовал взводом, командовал ротой,
Прежде чем командармом пройти по фронтам.

Как штукатурка, сыпались уловки,
И в силу обнажившихся причин
В год затемнения и маскировки
Мы увидали ближних без личин.

Они прошли по тысяче дорог –
К Парижу, к Брюсселю, к Антверпену, к Варшаве, –
И целый мир от ужаса продрог,
Прислушиваясь к их чугунной славе,

Я видел однажды, как шли в рукопашный матросы,
Как сдвинули все они вдруг бескозырки на лоб.
Потом побежали. А день был февральский, морозный,
А снег был таким, что слепил за сугробом сугроб.

Все на свете внучки – почемучки,
Вот и мне отбоя нет от внучки:
– Дедушка, ты тоже воевал?
Дедушка, ты тоже убивал?

Враги! Они прошли, как тени,
Как синь-туман ночных болот, –
А ведь грозились на колени
Поставить русский наш народ!