Я помню день, пришедший так не скоро.
Он шёл, весь во славе, в радостях, в слезах.
И в честь его над низенькой конторой
Вдруг вспыхнул яркий и огромный флаг.

Жаль мне тех, кто умирает дома,
Счастье тем, кто умирает в поле,
Припадая к ветру молодому
Головой, закинутой от боли.

В Сумках*, селу однолетка,
бабка Анисья жила
и говорила соседкам:
«Сро́била все я дела.

Были тучи, как из стали.
Папа был.И я при нём.
И глядел товарищ Сталин
на сиротский детский дом.

Когда цветы побед взойдут
и я вернусь в свой край родимый,
я на колени упаду
и поклонюсь земле любимой.

…Да разве об этом расскажешь,
В какие ты годы жила!
Какая безмерная тяжесть
На женские плечи легла!..

В самовязаных шапчонках,
В болоньевых куртках
У подъезда сидят
Маривановна с Шуркой...

День весёлый и простор весёлый.
Солнце в небо прянуло с холма.
И стоят в осиротелых сёлах
Русские оглохшие дома.

Трубите атаку, горнисты!
Скликайте бойцов на войну!
Враги человека, фашисты
Напали на нашу страну!

Здесь не поля. Здесь минные поля.
В двухстах шагах – немецкие окопы.
А посреди – ничейная земля,
Бесхозный клин растоптанной Европы.

Его свинцом в бою скосили…
Мы по-солдатски майским днем
Вдали от матушки-России
Поминки справили по нем.

Расквартированный на лето,
Где ели сшиблись в тесноте,
Полк поднимался до рассвета,
А спать ложился в темноте.

Когда в Россию вал войны проник,
Немецкий генштабист – педант он строгий! –
Всё чаще, чаще заносил в дневник:
«Нет продвиженья». «Трудные дороги»…

Запах «Красной Москвы» –
середина двадцатого века.
Время – «после войны».
Время движется только вперёд.

В очередях накурено. И звук
Беседы долгой без особого сюжета,
За пазуху нырнув, ползёт из-под манжета
И в жестах расправляет кисти исхудалых рук.