Нева… Горбатый мостик… Летний сад…
Знакомая чугунная ограда…
Стоят бойцы. Теперь они хранят
Червонную сокровищницу сада.

Как чайка, которую ранил стрелок,
О солнце вздыхает, вся кровью залитая,
Так ты, моя Родина, горем убитая,
С надеждой глядишь на багряный восток.

Как сказать, что ты жив? Так сказав, я солгу.
Но сказать, что ты умер, сумею едва ли:
на июльской траве, на январском снегу
среди тысяч убитых тебя не видали.

Шумит вокзал.
И нет покоя.
Судьба –
коварный лабиринт.

В бой иду, как витязь древний,
За тебя, моя земля,
За привольные деревни,
За широкие поля.

Пусть о нас вспоминать будут редко,
Пусть потомки забудут о том,
Как за них несчастливые предки
Умирали под Мгой и Орлом.

Ты не любил рассказов о войне:
«Мы были и защитники, и судьи, –
Сказал однажды. – Вся война, по сути,
Навеки запечатана во мне…»

Хотя порою завывали,
Не запивали – бог храни!
О горе бабы забывали
В престольно-редкостные дни.

В сорок первом году,
в первые дни декабря,
под Москвою,
в селе Петрищеве,

Скворцы прилетели.
И буйно цвели
Деревья черёмухи в пенности белой.
И травы пробились из горькой земли,
Свил аист гнездо на стволе обгорелом.

Нет фронта у Невской Дубровки
И рваных его железяк,
И нет ни дубов, ни дубровы –
А частый нагой березняк

Кольцо огневое все туже сжималось.
Голодный, холодный, промерзший насквозь,
На кромке земли, как скала, возвышаясь,
Стоял Ленинград, наш могучий форпост.

Припомню – и горлу становится душно,
Припомню – и сердце в груди замирает;
Гудящим пожаром, тревогой воздушной –
Так в памяти детство моё вырастает.

Все почерневшие от дыма,
Над подворотнями видны
Эмблемы Осоавиахима.
Всё это было до войны.

На позиции девушка
Провожала бойца,
Темной ночью простилася
На ступеньках крыльца.